Лента контента

ЧАСТНАЯ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА
д-р Горацио Ф. Клаузен
Когнитивно-поведенческая терапия, экзистенциальный анализ
Строгатан, 14, Копенгаген

ПАЦИЕНТ: Г. (полное имя скрыто по просьбе пациента, хотя «все и так знают»)
Возраст: около 30
Статус: наследник, безработный, в академическом отпуске из Виттенбергского университета (четвертый год подряд)
Сессия: №47
Дата: вторник

Аудиозапись ведется с согласия пациента.

═══════════════════════════════════════

[Начало записи]

КЛАУЗЕН: Добрый день. Как прошла неделя?

ГАМЛЕТ: (пауза 11 секунд) Вы когда-нибудь смотрели на облако и видели верблюда?

КЛАУЗЕН: Мы можем поговорить об облаках, но давайте сначала —

ГАМЛЕТ: А потом оно становилось похоже на хорька. А потом — на кита. И вот я думаю: это облако меняется или я?

КЛАУЗЕН: Это хороший вопрос. Запишем его. Но вы пропустили прошлую сессию, и мне хотелось бы понять —

ГАМЛЕТ: Не пропустил. Я стоял у двери. Семнадцать минут. Потом ушел.

КЛАУЗЕН: Что помешало войти?

ГАМЛЕТ: Я... (щелкает пальцами, будто подбирая слово) ...не решил, стоит ли.

[Примечание терапевта: паттерн избегания решений — устойчивый, см. сессии №№ 3, 7, 12, 15, 18, 21, 24, 27, 30, 33, 36, 39, 42, 45. Все.]

═══════════════════════════════════════

КЛАУЗЕН: Хорошо. Давайте вернемся к домашнему заданию. Вы вели дневник мыслей?

ГАМЛЕТ: Вел. (достает мятую тетрадь, перелистывает)

КЛАУЗЕН: Прочитайте что-нибудь.

ГАМЛЕТ: Понедельник. «Быть или не быть». Вторник. «Быть или не быть, вот в чем вопрос». Среда. Прочерк. Четверг. «Снова: быть или не быть?» Восклицательный знак. Потом зачеркнуто. Потом вопросительный. Потом снова зачеркнуто.

КЛАУЗЕН: Вся неделя?

ГАМЛЕТ: Пятница. «Достойно ль смиряться под ударами судьбы?» Это было после того, как Клавдий — ну, вы знаете — он... он хлопнул меня по плечу за завтраком и назвал «сынок». (Голос падает). Сынок.

КЛАУЗЕН: Что вы почувствовали в этот момент?

ГАМЛЕТ: Тошноту. Физическую. Как будто кто-то засунул мне в горло мокрый шерстяной носок. Не фигурально — я прямо чувствовал текстуру. Шерсть. Катышки.

КЛАУЗЕН: Телесная реакция на эмоциональный триггер. Это нормально.

ГАМЛЕТ: Нормально? Мой дядя убил моего отца, женился на моей матери, сидит на его троне, ест из его тарелки — буквально, он забрал сервиз, — и вы говорите «нормально»?

КЛАУЗЕН: Я говорю, что тошнота как реакция —

ГАМЛЕТ: Знаете что? Иногда мне кажется, вы тоже на него работаете.

КЛАУЗЕН: (спокойно) Мы обсуждали это. Параноидная проекция.

ГАМЛЕТ: Параноидная. Угу. А призрак отца на крепостной стене — тоже параноидная?

(Тишина.)

Тишина.

Долгая такая, вязкая, как суп из столовой Эльсинора по четвергам.

═══════════════════════════════════════

КЛАУЗЕН: Давайте поговорим о призраке.

ГАМЛЕТ: Давайте.

КЛАУЗЕН: Вы его видели снова?

ГАМЛЕТ: В среду. На стене. В полном доспехе — причем в парадном, не боевом, я проверил по гербу. Он знал, что я приду. Ждал.

КЛАУЗЕН: Как вы определили, что он ждал?

ГАМЛЕТ: Стоял лицом к двери. Руки за спиной. Знаете, как он всегда стоял перед советом — вот эта его поза, «я-король-и-я-контролирую-ситуацию». Только ситуацию он, очевидно, не контролирует, потому что он мертвый.

КЛАУЗЕН: Что он сказал?

ГАМЛЕТ: То же самое. Отомсти. Клавдий — убийца. Яд в ухо. Помни меня.

[Примечание терапевта: содержание «визита» не меняется от сессии к сессии. Устойчивая проекция неразрешенного горя? Или — и я записываю это только для полноты картины — я сам видел нечто похожее, когда дежурил на стене с Бернардо. Вычеркнуть перед сдачей отчета.]

КЛАУЗЕН: Допустим — чисто гипотетически — призрак реален. Вы верите ему?

ГАМЛЕТ: Вот. ВОТ. Именно это. Я не знаю. Может, это дьявол в образе отца. Может, мой мозг. Может, вчерашняя селедка. А может — может — это правда, и мой дядя влил яд в ухо отца, пока тот спал в саду, и я единственный, кто может это исправить, но я сижу здесь, на вашей кушетке, за 200 крон в час, и обсуждаю облака.

КЛАУЗЕН: 250.

ГАМЛЕТ: Что?

КЛАУЗЕН: 250 крон. Мы повышали в январе.

ГАМЛЕТ: (смеется — коротко, без радости, такой звук издает дверь, которую давно не смазывали) Прекрасно. Ладно. 250.

═══════════════════════════════════════

КЛАУЗЕН: Я хочу попробовать упражнение. Представьте, что решение уже принято. Вы отомстили. Что дальше?

ГАМЛЕТ: (молчит)

КЛАУЗЕН: Что вы видите?

ГАМЛЕТ: Ничего.

КЛАУЗЕН: Совсем?

ГАМЛЕТ: Совсем. Вот в этом и дело, доктор. После «отомстить» у меня — пустота. Белый экран. Даже не черный — черный был бы хоть каким-то цветом. Белый. Как документ, который открыл, а писать нечего.

КЛАУЗЕН: Вы боитесь того, что будет после действия.

ГАМЛЕТ: Я боюсь, что «после» не существует. Что я — человек без продолжения. Знаете таких персонажей в пьесах? Которые нужны только для одной сцены. Вошел, произнес реплику, ушел. Все. Только моя реплика — «Быть или не быть», и я ее уже произнес. Что мне делать на сцене дальше?

(Пауза)

Ну то есть я знаю, что я не персонаж. Наверное.

КЛАУЗЕН: Наверное?

ГАМЛЕТ: Иногда мне кажется, что за мной наблюдают. Много людей. Из темноты. Сидят рядами.

КЛАУЗЕН: (записывает) Мы вернемся к этому.

═══════════════════════════════════════

КЛАУЗЕН: Поговорим об Офелии.

ГАМЛЕТ: Не будем.

КЛАУЗЕН: Вы сказали ей «ступай в монастырь».

ГАМЛЕТ: Да.

КЛАУЗЕН: Зачем?

ГАМЛЕТ: Потому что... (трет переносицу) ...потому что Полоний прятался за шторой. Я видел его ботинки. У него эти дурацкие ботинки с пряжками — он единственный при дворе, кто их носит, — и они торчали из-под гобелена. И я понял, что это подстава; что она — приманка; что они хотят понять, сумасшедший я или притворяюсь; и единственный способ защитить ее — оттолкнуть.

КЛАУЗЕН: Или вы могли сказать ей правду.

Молчание.

Длинное.

Такое молчание, в которое можно было бы уместить средневековую балладу целиком — с припевом.

ГАМЛЕТ: Правду. Какую именно? «Офелия, дорогая, мой папа-призрак велел мне убить дядю, который теперь мой отчим, а я вместо этого хожу к психотерапевту и говорю с облаками»? Эту правду?

КЛАУЗЕН: Любую, которую вы считаете настоящей.

ГАМЛЕТ: В том-то и проблема, доктор. Я не знаю, какая настоящая. Я столько притворялся сумасшедшим, что граница — вот тут где-то была — между «играю» и «являюсь» — она стерлась. Как линия на асфальте. Была разметка, проехал грузовик, нет разметки.

═══════════════════════════════════════

КЛАУЗЕН: Хочу предложить кое-что. Составим список решений, которые вы приняли за последний месяц.

ГАМЛЕТ: Список решений.

КЛАУЗЕН: Да. Любых. Включая бытовые.

ГАМЛЕТ: (загибает пальцы) Одно. Я решил поставить пьесу. Ну, не я. Актеры приехали, и я подумал — вот, можно вставить сцену, похожую на убийство отца, и посмотреть на реакцию Клавдия. Если он вздрогнет — значит, виновен. Если нет — значит, призрак врал. Или я плохо написал сцену. Или Клавдий хороший актер. Или...

КЛАУЗЕН: Сколько «или» вы насчитали?

ГАМЛЕТ: Четырнадцать. Я записывал.

КЛАУЗЕН: И что произошло на спектакле?

ГАМЛЕТ: Он вздрогнул. Побледнел. Встал. Ушел. Все видели.

КЛАУЗЕН: Значит —

ГАМЛЕТ: Значит, он либо виновен, либо ему стало плохо от устриц — подавали на фуршете перед спектаклем, и они были, мягко говоря, сомнительные; Горацио потом тоже жаловался на желудок, — либо он понял, что я его подозреваю, и разыграл страх, чтобы спровоцировать меня на необдуманный поступок, чтобы потом объявить меня безумным официально, а не просто при дворе, где и так все шепчутся.

КЛАУЗЕН: Гамлет.

ГАМЛЕТ: Что?

КЛАУЗЕН: Человек побледнел, встал и ушел, увидев инсценировку собственного преступления. Что говорит бритва Оккама?

ГАМЛЕТ: Что он виновен.

КЛАУЗЕН: И?

ГАМЛЕТ: И мне надо действовать.

КЛАУЗЕН: И?

ГАМЛЕТ: И я не могу. Я потом стоял у его комнаты. Он молился. Был момент — идеальный момент, доктор. Спина, затылок, ни охраны, ни свидетелей. Я достал... ну, неважно что. И подумал: если я убью его во время молитвы, его душа отправится в рай. А отец — отец в аду. Или в чистилище. Или где он там бродит в доспехах. Это нечестно. Надо подождать, пока Клавдий будет грешить. Пьяный, или во гневе, или...

КЛАУЗЕН: То есть вы нашли богословский аргумент для прокрастинации.

(Пауза)

ГАМЛЕТ: Когда вы так это формулируете, звучит... нехорошо.

КЛАУЗЕН: Звучит как паттерн. Каждый раз, когда появляется возможность действовать, вы находите причину не действовать. Призрак может быть дьяволом. Пьеса — не доказательство. Молитва — неподходящий момент. Что будет в следующий раз?

ГАМЛЕТ: Не знаю.

КЛАУЗЕН: Я думаю, знаете.

ГАМЛЕТ: (тихо) Что-нибудь новое. Что-нибудь, чего я еще не придумывал.

═══════════════════════════════════════

КЛАУЗЕН: Время заканчивается. Давайте подведем итог.

ГАМЛЕТ: Рано. У нас еще шесть минут.

КЛАУЗЕН: Четыре.

ГАМЛЕТ: Пять. Или четыре. Кто считал. Ладно.

КЛАУЗЕН: Домашнее задание на неделю. Первое: дневник мыслей, но в этот раз — без «быть или не быть». Любые другие мысли.

ГАМЛЕТ: Любые?

КЛАУЗЕН: Любые. «Сегодня хорошая погода». «Суп был горячий». Что угодно, кроме экзистенциальных вопросов.

ГАМЛЕТ: Суп был горячий — это тоже экзистенциальный вопрос, если вдуматься.

КЛАУЗЕН: Не вдумывайтесь. Второе: позвоните Офелии.

ГАМЛЕТ: Нет.

КЛАУЗЕН: Позвоните и скажите одну вещь, которая будет правдой.

ГАМЛЕТ: Какую?

КЛАУЗЕН: Любую. «Мне жаль». «Я скучаю». Даже «погода хорошая» — если это правда.

ГАМЛЕТ: (долго смотрит в окно; за окном — Копенгаген, февраль, серое небо цвета мокрого картона) Погода не хорошая.

КЛАУЗЕН: Тогда скажите это.

ГАМЛЕТ: «Офелия, погода не хорошая»?

КЛАУЗЕН: Это будет правда. Начните с правды. Маленькой. Третье задание: примите одно решение. Любое. Что на завтрак. Какой дорогой идти. Не думайте дольше десяти секунд.

ГАМЛЕТ: Десять секунд — это... мало.

КЛАУЗЕН: В этом смысл.

(Шорох — пациент встает)

ГАМЛЕТ: Доктор.

КЛАУЗЕН: Да?

ГАМЛЕТ: А вы верите в призраков?

КЛАУЗЕН: (пауза — 4 секунды) Я верю, что некоторые вещи реальны, даже если мы не можем их объяснить. И я верю, что вам нужно перестать искать разрешение действовать — и просто выбрать.

ГАМЛЕТ: Быть или не быть.

КЛАУЗЕН: Нет. Не «быть или не быть». Просто — быть. Попробуйте «быть» хотя бы до следующего вторника.

ГАМЛЕТ: До вторника.

КЛАУЗЕН: До вторника.

ГАМЛЕТ: Это я могу.

Наверное.

[Конец записи]

═══════════════════════════════════════

ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА (конфиденциально):

Пациент демонстрирует устойчивый паттерн аналитического паралича. Каждое потенциальное действие дробится на бесконечные ветвления «а если» — до полной невозможности первого шага. Интеллект высокий; используется как инструмент избегания, а не решения.

Отношения с матерью — отдельная тема, которую пациент последовательно обходит. При упоминании Гертруды — микровыражение отвращения, смешанного с чем-то, что я бы классифицировал как тоску; впрочем, в Эльсиноре эти два чувства, кажется, давно слились в одно.

Тревожный момент: на сессии №44 пациент сказал — дословно — «все вокруг меня умрут». Я уточнил: угроза? Он ответил: «Нет, предчувствие». Записал для протокола. Назначил повторное обсуждение.

Отдельно: мне снился доспех. Полированный, без ржавчины, стоящий в углу кабинета, как пустой костюм. Это профессиональная деформация, не более.

Не более.

Рекомендация: увеличить частоту сессий до двух в неделю. Рассмотреть медикаментозную поддержку. Связаться с Офелией как потенциальным ресурсом — при условии, что пациент прекратит кричать на нее про монастыри.

Статус: терапия продолжается.
Прогресс: обсуждается.
Прогноз: ну.

**ЦЕНТР ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ «ГАРМОНИЯ»**
**г. Хармонт, ул. Первостроителей, 14 (за периметром)**

Карта пациента №0047-R
Ф.И.О.: Шухарт, Редрик
Возраст: 31
Обращение: по настоянию супруги
Специалист: Погодина М. Е., клинический психолог
Сессия: первичная

---

**[АУДИОЗАПИСЬ СЕССИИ — РАСШИФРОВКА]**

**Марина Евгеньевна:** Редрик, располагайтесь. Чай? Кофе?

**Рэд:** Нет.

**М. Е.:** Хорошо. Давайте начнем с того, что привело вас ко мне.

**Рэд:** Жена привела. В смысле — буквально. Довезла на машине и сказала: или я иду к вам, или она уходит к маме. А мама у нее — вы не представляете, что за человек.

**М. Е.:** То есть инициатива исходит от Гуты?

**Рэд:** От Гуты. Я бы сюда не пришел. Без обид.

**М. Е.:** Никаких обид. Это нормально. Многие приходят не по своей воле. Скажите, а Гута — она объяснила, что именно ее беспокоит?

*(пауза — 7 секунд)*

**Рэд:** Она говорит, я кричу по ночам. Ну и... пью. Но это, знаете, не то чтобы новость. Я всегда пил. Еще она говорит, что я стал странный после последнего раза.

**М. Е.:** Последнего раза — чего?

**Рэд:** Похода.

**М. Е.:** В Зону?

*(Шухарт молчит. Смотрит в окно.)*

**Рэд:** Вы же знаете, что это незаконно. Запись идет?

**М. Е.:** Редрик, все, что вы говорите здесь, — конфиденциально. Я обязана сообщить только если вы угрожаете причинить вред себе или другим. Я не сотрудничаю с институтом и не работаю на патруль.

**Рэд:** Ладно.

*(пауза — 12 секунд)*

**Рэд:** Я ходил к Шару. Золотому.

**М. Е.:** Расскажите об этом.

---

**[ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА — НЕ ДЛЯ ПАЦИЕНТА]**

*Клиент напряжен. Сидит на краю кресла, как будто готов встать и уйти в любую секунду. Руки — на коленях, пальцы стиснуты. Классическая гипербдительность. Взгляд — не параноидный, но сканирующий: углы комнаты, выходы, окна. Профессиональная привычка? Или ПТСР? Вероятно, и то и другое.*

*Запах — табак, кожа, что-то химическое, едва уловимое. Не алкоголь, не наркотики. Что-то, чему у меня нет названия.*

---

**Рэд:** Я не знаю, с чего начать. С того, как мы туда шли? Или с того, что было потом? Или с Артура?

**М. Е.:** Начните с того, что всплывает первым.

**Рэд:** Артур.

*(голос меняется — тише, глуше)*

**Рэд:** Артур Стервятник. Ну, Барбридж. Его отец — Стервятник, все так звали. Безногий ублюдок. Он... Слушайте, я не буду тут рыдать, если вы этого ждете.

**М. Е.:** Я ничего не жду. Просто слушаю.

**Рэд:** Артур шел со мной. К Шару. Без него нельзя было — там, на подходе, есть... ловушка. Мясорубка. Она невидимая. Она... перемалывает. Кости, мясо, все. И чтобы пройти мимо нее — нужен кто-то, кто пойдет первым.

Тишина.

Вот прямо такая — как ватой в уши.

**М. Е.:** Редрик, вы говорите, что кто-то должен был пойти первым. Артур пошел первым?

**Рэд:** Да. И не вернулся.

**М. Е.:** Он знал, что не вернется?

**Рэд:** Нет. Может быть. Не знаю. Он шел и... он был счастливый. Он что-то говорил — про свою девушку, про будущее, что мы разбогатеем. Сопляк. Ему двадцать с чем-то было. И я его... я его не остановил. Нет — хуже. Я его для этого и взял.

*(Шухарт встает, подходит к окну. Стоит спиной к терапевту.)*

**Рэд:** Его отец. Стервятник. Он мне сам подсунул сына. Понимаете? Он знал. Знал, что к Шару не дойти без... расходного материала. И отдал мне собственного ребенка. А я взял.

**М. Е.:** Как вы себя чувствуете, когда говорите об этом?

**Рэд:** А как, по-вашему? Как я, мать его, должен себя чувствовать?

*(садится обратно, резко)*

**Рэд:** Нормально. Я себя чувствую нормально. Я чувствую себя как человек, который скормил мальчишку невидимой мясорубке, чтобы дойти до волшебного шарика и загадать желание. Вот так я себя чувствую. Это в ваших учебниках есть? Какой диагноз мне положен за это?

---

**[ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА]**

*Выраженная вина выжившего. Агрессия направлена на себя, но канализируется вовне — через сарказм, через злость на терапевтический процесс. Это защитный механизм. Не трогать пока. Дать пространство.*

*Отдельно: «мясорубка»? Необходимо уточнить — реальное явление Зоны или метафора. Впрочем, в этом городе... все реальное.*

---

**М. Е.:** Диагнозы подождут. Я хочу понять вас, не классифицировать. Вы дошли до Шара. Что дальше?

**Рэд:** Дальше... Шар. Он стоит на дне карьера. Золотой. Или желтый. Или — не знаю, какой он. Красивый. Как из детской книжки, когда рисуют что-то волшебное, и ты маленький и веришь, что волшебство бывает. Вот такой.

**М. Е.:** И вы должны были загадать желание?

**Рэд:** Да. Он исполняет. Все знают. Кто-то загадал — и сбылось. Или не сбылось. Или сбылось, но не так. С Зоной вечно так — не так.

**М. Е.:** Что вы загадали?

*(пауза — 19 секунд)*

**Рэд:** Я не знаю.

**М. Е.:** Не знаете?

**Рэд:** Я стоял перед ним и не мог. Вот я шел — и у меня был список. Дочку вылечить. Мартышку. Она... у нее шерсть по всему телу, она перестала разговаривать. Ей шесть лет. Она все понимает, она смотрит на тебя этими глазами — и понимает. Но не говорит. И шерсть растет. Каждый день — гуще.

**М. Е.:** Это связано с Зоной?

**Рэд:** Дети сталкеров. Мы все... мы таскаем оттуда дрянь на себе. Не в руках — на себе. В себе. И дети получаются... другие. Мартышка — она не урод. Она просто другая. Но с каждым месяцем — все дальше от... ну, от нас. От человеческого.

*(голос срывается — на секунду, не больше)*

**Рэд:** Так вот. Я стоял перед Шаром. И у меня все смешалось. Мартышка. Гута. Артур, которого я только что... Батя мой, который лежит в подвале.

**М. Е.:** Подождите — в подвале?

**Рэд:** Батя умер. Пять лет назад, шесть — не помню. Нормально умер, похоронили. А потом он вернулся.

**М. Е.:** Вернулся?

**Рэд:** Встал и пришел домой. Это в Зоне бывает. Мертвецы встают и идут домой. Он не зомби какой-нибудь, не из кино. Он просто... сидит. Теплый. Живой на ощупь. Но не живой. Не разговаривает, не ест. Просто сидит в подвале на табуретке и смотрит в стену.

**М. Е.:** Редрик, я...

**Рэд:** Вы не верите.

**М. Е.:** Я верю. Я живу в Хармонте. Я видела вещи. Продолжайте.

---

**[ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА]**

*Мне нужен кофе. Или что-нибудь покрепче. Шучу. Не шучу.*

*Незавершенный гриевинг по отцу — невозможный, потому что объект утраты физически присутствует. Как проработать горе, если «умерший» сидит в подвале? Ни Кюблер-Росс, ни Ворден к такому не готовили. Адаптировать протокол.*

*Еще: дочь. Мутация. Постепенная утрата ребенка — не через смерть, а через трансформацию. Он теряет ее каждый день, по миллиметру. Это хуже.*

---

**М. Е.:** Значит, вы стояли перед Шаром. Артур погиб. Ваш отец — в подвале. Мартышка — меняется. И вам нужно было загадать одно желание.

**Рэд:** Не одно. Шар — он не джинн, там нет правила «одно желание». Просто... я не смог сформулировать. Ничего не смог. Слова — они как-то... растворились. Я открываю рот — и пусто. Что просить? Верни Артура? Поздно. Вылечи Мартышку? А если он вылечит — но по-своему, по-зоновски? Сделай батю живым по-настоящему — или мертвым по-настоящему? Убери Зону? Отмени Посещение?

**М. Е.:** Что вы в итоге сказали?

**Рэд:** Я сказал... Я заорал. Просто заорал. «Счастье для всех. Даром. И пусть никто не уйдет обиженный.»

*(тишина)*

**М. Е.:** Это красивое желание.

**Рэд:** Это не красивое желание. Это — капитуляция. Я не смог выбрать. Для Мартышки. Для Гуты. Для себя. Для дохлого батьки в подвале. Я — не — смог. И заорал какую-то чушь. Красивую чушь, да. Как лозунг на первомайской демонстрации. Счастье для всех. Даром.

**М. Е.:** Вы считаете это чушью?

**Рэд:** А вы — нет?

**М. Е.:** Я считаю, что человек, который мог попросить что угодно — деньги, здоровье, бессмертие — попросил счастья для всех. Это говорит о вас больше, чем любой тест, который я могу провести.

**Рэд:** Или говорит, что я трус.

**М. Е.:** Или — что вы не смогли поставить себя выше других. Даже в тот момент.

**Рэд:** *(хриплый смешок)* Марина Евгеньевна, я скормил двадцатилетнего пацана мясорубке три часа назад до этого. Какое, к черту, «не смог поставить себя выше».

---

**[ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА]**

*Когнитивный диссонанс. Он одновременно — человек, способный на осознанную жертву другого, и человек, загадавший «счастье для всех». Это не противоречие. Это — человек. Целиком. С потрохами. Мне не нужно это разрешать. Мне нужно помочь ему выдержать то, что он — это все сразу.*

---

**М. Е.:** Давайте вернемся к ночным кошмарам. Что вам снится?

**Рэд:** Зона.

**М. Е.:** Что именно?

**Рэд:** Разное. Иногда — мясорубка. Иногда — «ведьмин студень», это такая жижа, она разъедает кости. Иногда — паутина. Она серебристая, тонкая, красивая — и если дотронешься, она отрежет палец. Или руку. Чисто, как скальпелем.

Но чаще всего мне снится другое.

Мне снится, что я стою перед Шаром. И знаю, что сказать. Точно знаю. Правильные слова, нужные. И открываю рот — и говорю их — и просыпаюсь. И не помню. Ни одного слова. Вот тут.

*(стучит себя по лбу)*

Тут — пусто.

**М. Е.:** Это классический тревожный сон. Ощущение, что правильный ответ существует, но ускользает.

**Рэд:** Классический. Ага.

**М. Е.:** Редрик, я понимаю, что это звучит — шаблонно. Но механизм реальный. Ваш мозг прокручивает ситуацию, ищет другой исход.

**Рэд:** Мой мозг — идиот. Другого исхода не было. Либо Артур, либо я не дохожу. Либо мясорубка жрет его, либо она жрет меня. Третьего — нет.

**М. Е.:** А если бы было третье?

**Рэд:** Если бы было третье — я бы сейчас не сидел в вашем кресле, правильно?

---

**М. Е.:** Последний вопрос на сегодня. Вы загадали «счастье для всех». Оно сбылось?

**Рэд:** *(долго молчит)* Не знаю. Я честно — не знаю. Может, сбылось, но не сразу. Может, Шар вообще не работает. Может, он работает, но по-своему — как все в Зоне. Вы загадываете счастье, а получаете... что-то. Что-то, что Зона считает счастьем.

**М. Е.:** А что Зона считает счастьем?

**Рэд:** А я знаю? Зону — пришельцы устроили. Они прилетели, посидели — как на пикнике, понимаете? Мы для них — муравьи. Они сели на поляну, пожрали, побросали мусор и улетели. А мы в этом мусоре копаемся и думаем, что это дары богов. «Батарейки», «пустышки», «чертова капуста»... Это их пивные банки и фантики. И Шар — может, это их мячик. Закатился под куст, они и не заметили.

**М. Е.:** И вы загадали мячику счастье для всех.

**Рэд:** Загадал. Мячику. Счастье. Для всех.

*(встает)*

**Рэд:** Мне пора. Гута ждет в машине. Мне когда — в следующий раз?

**М. Е.:** Через неделю? Вторник, это же время?

**Рэд:** Если не посадят.

**М. Е.:** Редрик.

**Рэд:** Шучу. Наверное. Вторник — нормально.

---

**[ЗАКЛЮЧЕНИЕ ТЕРАПЕВТА ПОСЛЕ СЕССИИ]**

Пациент: Шухарт Р.
Дата: [дата]

Предварительная картина: комплексное ПТСР, осложненное горе (отец — «возвращенец», дочь — прогрессирующая трансформация), вина выжившего (гибель А. Барбриджа), экзистенциальный кризис (эпизод с Золотым Шаром). Алкогольная зависимость — вероятно, самомедикация.

Рекомендации: продолжить терапию. EMDR — под вопросом, учитывая специфику травматического опыта (стандартные протоколы не предусматривают работу с «мясорубками» и «ведьминым студнем»). Возможно, групповая терапия с другими сталкерами — если найду еще живых.

Личная заметка: после сессии сорок минут сидела в машине. Не могла завести мотор — руки дрожали. Не от страха. От того, что он прав. Мы все копаемся в мусоре после чужого пикника. И лучшее, что мы смогли из этого мусора выжать — это загадать счастье для всех.

Даром.

И пусть никто не уйдет обиженный.

---

*Следующая сессия: вторник, если не посадят.*

ПРОТОКОЛ СЕССИИ ПСИХОТЕРАПИИ

Пациент: Г. (полное имя не раскрывается по просьбе клиента)
Сессия: №7
Терапевт: д-р Розенштерн, клинический психолог
Дата: вторник, 14:00
Формат: очная встреча

---

ТЕРАПЕВТ: Добрый день. Как вы себя чувствуете сегодня?

ПАЦИЕНТ: Быть или не быть — вот что меня мучает. Каждое утро. Будильник звонит, а я лежу и думаю: а зачем вставать вообще? Мир прогнил. Дания — тюрьма.

ТЕРАПЕВТ: Давайте разберём это. Когда вы говорите «Дания — тюрьма», вы имеете в виду буквально страну или это метафора вашего внутреннего состояния?

ПАЦИЕНТ: И то и другое. Вы знаете, что мой дядя женился на моей матери? Через два месяца после похорон отца. ДВА МЕСЯЦА. Даже туфли не износились, в которых она шла за гробом. Я это дословно помню.

ТЕРАПЕВТ: Вы часто возвращаетесь к этому образу — туфли, похороны. Мы обсуждали это на третьей сессии. Давайте поговорим о том, что изменилось с тех пор.

ПАЦИЕНТ: Изменилось? Призрак отца приходил ко мне снова.

ТЕРАПЕВТ: (пауза) Расскажите подробнее. Это было во сне или...

ПАЦИЕНТ: На террасе. Ночью. Горацио тоже видел, можете у него спросить. Он сказал мне, что дядя убил его. Влил яд в ухо, пока отец спал в саду. В ухо! Кто вообще так делает?

ТЕРАПЕВТ: Я слышу сильную боль в ваших словах. Потеря отца — тяжёлая травма. А ощущение, что его смерть была несправедливой, усиливает переживания. Но я хочу уточнить: вы действительно видели призрак или, возможно, это проявление горя?

ПАЦИЕНТ: Вот вы как моя мать. «Гамлет, это просто твоё воображение». А Клавдий сидит на троне моего отца, пьёт из его кубка, спит в его постели. И все делают вид, что это нормально.

ТЕРАПЕВТ: Вы злитесь.

ПАЦИЕНТ: Конечно, я злюсь! Я поставил пьесу — специально, чтобы проверить. Разыграл сцену убийства прямо перед Клавдием. Знаете, что он сделал? Побледнел и выбежал из зала. ВЫБЕЖАЛ. Это разве не доказательство?

ТЕРАПЕВТ: Это интересный эксперимент. Но давайте подумаем: могут ли быть другие объяснения его реакции?

ПАЦИЕНТ: Какие, например? Что ему стало плохо от канапе?

ТЕРАПЕВТ: Я не оправдываю Клавдия. Я пытаюсь помочь вам увидеть ситуацию с разных сторон. Это называется когнитивная реструктуризация.

ПАЦИЕНТ: Знаете, Полоний тоже любил умные слова. Он сейчас за шторой лежит. Ну, в переносном смысле.

ТЕРАПЕВТ: (делает пометку) Что значит «в переносном смысле»?

ПАЦИЕНТ: Неважно. Забудьте.

ТЕРАПЕВТ: Хорошо. Давайте вернёмся к вашим отношениям с матерью. На прошлой сессии вы сказали, что чувствуете себя преданным.

ПАЦИЕНТ: Она выбрала его. Моего дядю. Человека, который... Слушайте, я не могу это обсуждать спокойно. У меня такое чувство, как будто весь мир — сцена, а все люди вокруг — актёры. И все играют не свои роли.

ТЕРАПЕВТ: Это ощущение деперсонализации. Довольно распространённое при длительном стрессе. Скажите, как вы спите?

ПАЦИЕНТ: Плохо. Снятся черепа.

ТЕРАПЕВТ: Черепа?

ПАЦИЕНТ: Один конкретный. Йорика. Шут моего отца. Я держал его череп в руках и думал: вот к чему всё приходит. Все эти шутки, все эти улыбки — и в конце просто кость. Где теперь твои остроты, Йорик?

ТЕРАПЕВТ: Вы размышляете о смерти. Это экзистенциальный кризис, и он понятен в вашей ситуации. Но меня беспокоит интенсивность этих мыслей. Вы думали о том, чтобы причинить вред себе?

ПАЦИЕНТ: Я думал об этом. «Уснуть и видеть сны, быть может». Но потом понял — а вдруг после смерти тоже есть сны? И они ещё хуже? Вот что останавливает. Не мужество, а страх неизвестного.

ТЕРАПЕВТ: Это важное осознание. Страх — тоже ресурс. Он удерживает вас здесь.

ПАЦИЕНТ: Удерживает в тюрьме, вы имеете в виду.

ТЕРАПЕВТ: Гамлет, я хочу предложить вам медикаментозную поддержку. Антидепрессанты нового поколения, мягкие, без выраженных побочных эффектов.

ПАЦИЕНТ: Таблетки? Серьёзно? Мой отец убит, убийца сидит на троне, моя девушка... Офелия... с ней тоже всё плохо. И вы предлагаете таблетки?

ТЕРАПЕВТ: Что происходит с Офелией?

ПАЦИЕНТ: Я сказал ей «иди в монастырь». Жёстко, да. Но я хотел её защитить. От меня. От всего этого безумия. Иногда я притворяюсь сумасшедшим, чтобы все оставили меня в покое. А иногда думаю — может, уже не притворяюсь.

ТЕРАПЕВТ: Это очень честное признание. Граница между ролью и реальностью может размываться. Мы будем работать над этим.

---

ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА (конфиденциально):

Пациент демонстрирует признаки сложного ПТСР, осложнённого горя и параноидной настроенности. Навязчивые мысли о мести. Суицидальная идеация присутствует, но пассивная — активного плана нет. Галлюцинации (призрак отца) — требуют дифференциальной диагностики: психотический эпизод vs. культурно обусловленное переживание горя.

Отношения с матерью — амбивалентны. Эдипальный компонент выражен. Отношения с Офелией — деструктивная модель «спасатель-жертва».

Рекомендации: продолжить терапию 2 раза в неделю. Рассмотреть EMDR для проработки травмы. Настоятельно рекомендовать консультацию психиатра для оценки необходимости фармакотерапии. Отложить планы мести до стабилизации состояния.

Следующая сессия: четверг, 14:00. Тема — границы и ответственность.

**ЦЕНТР ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ «ГАРМОНИЯ»**
**Протокол сеанса №1**
Пациент: Печорин Г.А., 25 лет
Специалист: Вернер А.Д., клинический психолог
Дата: 15 марта 2026
Формат: очная консультация, 60 мин
Основание: направление командира части (рапорт №47-К)

---

**[00:00]**

**Терапевт:** Григорий Александрович, здравствуйте. Присаживайтесь. Чай, вода?

**Печорин:** Нет. Давайте быстрее.

**Терапевт:** Куда-то торопитесь?

**Печорин:** Нет. Просто не люблю прелюдии.

**Терапевт:** Хорошо. Вас направил командир части. В рапорте написано — «неустойчивое эмоциональное состояние, конфликтность, возможная опасность для окружающих». Вы согласны с этой характеристикой?

**Печорин:** С последним пунктом — полностью.

*[Пауза. Пациент улыбается. Улыбка не затрагивает глаза.]*

---

**[04:12]**

**Терапевт:** Расскажите немного о себе. Чем занимаетесь, что привело на Кавказ.

**Печорин:** Скука.

**Терапевт:** Скука привела?

**Печорин:** Скука — это вообще единственное, что меня куда-либо приводит. В Петербурге — скука. Поехал на Кавказ. Здесь — скука, но с горами. Горы красивые, я отдаю им должное. Минут на пять. Потом — опять скука.

**Терапевт:** Вы используете слово «скука» как щит, вам не кажется? За ним может стоять что-то другое. Одиночество, например.

**Печорин:** *(после паузы)* Одиночество предполагает, что я хочу быть с кем-то. Я не хочу. Мне с людьми... как это сказать... тесно. Не физически — метафизически. Они все чего-то ждут. Любви, дружбы, верности. А я — как сквозняк. Прохожу и выстужаю.

*[Заметка специалиста: яркая метафора, пациент явно рефлексивен. Однако рефлексия носит эстетический, а не эмпатический характер. Он наблюдает за собой как за персонажем.]*

---

**[11:30]**

**Терапевт:** Давайте поговорим о ваших отношениях. Есть кто-то близкий?

**Печорин:** Была. Бэла. Черкешенка.

**Терапевт:** «Была»?

**Печорин:** Умерла.

**Терапевт:** Мне очень жаль. Что произошло?

**Печорин:** Долгая история. Если коротко — я увёз её из семьи. Ну как увёз. Организовал похищение. Через посредника; я не то чтобы сам на коне скакал — хотя скакал, конечно, но это детали. Она сначала не хотела. Потом привыкла. Потом полюбила меня. А потом...

**Терапевт:** Потом?

**Печорин:** Потом мне стало скучно.

Тишина.

Долгая, неуютная, как мокрая скамейка в парке.

**Терапевт:** Вам стало скучно — с живым человеком, который вас любил?

**Печорин:** Да. Это ужасно звучит, я понимаю. Я и сам себе не нравлюсь в этом месте рассказа, если честно. Но вы спросили — я отвечаю. Она была прекрасна. Правда. Глаза — как у оленёнка, если оленёнок умеет ненавидеть и прощать одновременно. Но когда она стала моей полностью — вот прямо вся, без остатка, без тайны — я... перестал чувствовать.

**Терапевт:** А потом она погибла.

**Печорин:** Да. Казбич. Её бывший... поклонник, скажем так. Убил из мести. Я держал её, пока она... *(пауза)* Вы хотите знать, плакал ли я? Нет. Лицо свело чем-то — не знаю, как назвать. Не горем. Чем-то хуже горя. Пустотой, наверное.

*[Заметка специалиста: описывает эмоциональное притупление при утрате. Отсутствие адекватной аффективной реакции. Дифференцировать: алекситимия vs нарциссическая защита vs посттравматическая диссоциация.]*

---

**[23:45]**

**Терапевт:** А друзья? У вас есть близкие друзья?

**Печорин:** Максим Максимыч. Хотя «друг» — сильно сказано. Он считает, что мы друзья. Я считаю, что он... добрый. Добрых людей я переношу хуже всего, если честно. От них пахнет укором. Они смотрят на тебя этими честными глазами — и ты видишь в них собственное отражение, и оно тебе не нравится.

Он мне как-то обрадовался — спустя годы, на станции, подбежал, чуть ли не обнимать — а я... ну. Пожал руку. Холодно. Он потом ушёл, сгорбившись. Я видел. Мне было неприятно, но не настолько, чтобы догнать.

**Терапевт:** Почему?

**Печорин:** Потому что я знаю, чем это кончится. Я подпущу его близко, он привяжется, а через месяц я буду от него уставать и делать вид, что занят. Зачем? Зачем причинять боль в два этапа, если можно в один?

---

**[35:10]**

**Терапевт:** Григорий Александрович, я хочу спросить про Грушницкого. Это имя фигурирует в рапорте.

**Печорин:** А. Ну да. Грушницкий.

*(Встаёт. Подходит к окну. Смотрит.)*

Грушницкий — это был такой... знаете, есть люди, которые носят шинель как знамя. Ранение для них — не травма, а аксессуар. Он всем рассказывал про свою рану и про своё разочарование в жизни. В двадцать лет. Разочарование. В двадцать.

**Терапевт:** Вам он не нравился?

**Печорин:** Хуже. Он мне напоминал меня. Меня, но без таланта. Карикатуру. А карикатуры раздражают сильнее оригиналов — ты в них узнаёшь свои худшие черты, только крупным шрифтом.

**Терапевт:** Что произошло между вами?

**Печорин:** Мэри. Княжна Мэри. Я влюбил её в себя — специально, методично, как проект — только чтобы отбить у Грушницкого. Он распустил сплетню. Я вызвал на дуэль. Он стрелял первым — промазал. Или попал. В пуговицу, кажется. Я — нет. Не промазал.

**Терапевт:** Вы убили его.

**Печорин:** Да.

**Терапевт:** Что вы чувствовали после?

**Печорин:** *(долго молчит)* На сердце — камень. Вот прямо физически. Как будто кто-то положил булыжник между рёбрами и забыл убрать. Я ехал домой, и вокруг было... солнце. Яркое, весёлое, идиотское солнце. Я его ненавидел в тот момент. За то, что оно не погасло.

---

**[48:22]**

**Терапевт:** Григорий Александрович, я должен быть с вами честен. То, что вы описываете — паттерн. Вы сближаетесь с людьми, разрушаете связь, наблюдаете последствия, уходите. Снова и снова. Вам не кажется, что вы ищете что-то?

**Печорин:** Конечно, ищу.

**Терапевт:** Что?

**Печорин:** Если бы я знал — перестал бы искать.

*(Улыбается. Снова — только губами.)*

Знаете, доктор, я иногда думаю — может, моё назначение было в чём-то высоком. В чём-то огромном. Но я не угадал. Не нашёл. И теперь таскаюсь по свету, как чемодан без ручки — нести неудобно, бросить жалко. Только я — одновременно и чемодан, и тот, кто несёт.

**Терапевт:** Это очень грустный образ.

**Печорин:** Грустный? Пожалуй. Но красивый. А я, доктор, всегда выберу красивое — над настоящим. В этом, вероятно, и проблема.

---

**[57:40]**

**Терапевт:** Наше время подходит к концу. Я хотел бы предложить вам курс из десяти сеансов.

**Печорин:** Десять сеансов? Вы оптимист, доктор. Мне не хватит терпения на десять. На три — может быть. На два — скорее всего. Приду один раз — и это будет наш последний.

**Терапевт:** Почему вы так уверены?

**Печорин:** Потому что вы — интересный человек. А интересные люди быстро становятся скучными. Это закон. Мой закон.

*(Встаёт. Надевает шинель — офицерскую, не по сезону, но ему идёт. Уходит. Дверь не закрывает.)*

---

**Заключение специалиста:**

Пациент демонстрирует выраженные черты нарциссического расстройства личности с элементами антисоциального поведения. Высокая рефлексивность при сниженной эмпатии. Устойчивый паттерн обесценивания объектов привязанности. Косвенное саморазрушительное поведение (дуэль, рискованные связи).

Прогноз: неблагоприятный без длительной терапии.
Вероятность возвращения на повторный сеанс: 8%.

*[Приписка от руки: он не пришёл.]*

ПРОТОКОЛ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО СЕАНСА №1

Учреждение: Кабинет психоаналитической помощи при Пречистенском медицинском обществе
Дата: 14 марта 1925 г.
Пациент: Шариков Полиграф Полиграфович
Возраст: затрудняется ответить (3 месяца с момента операции / ориентировочно 25 лет по физическим параметрам — система отсчёта не установлена)
Направление: проф. Преображенский Ф.Ф.
Цитата из направления: «Не могу больше. Заберите его. Хоть на час»
Терапевт: Краснова Е.А., психоаналитик

——————

[Сеанс начат в 14:40. Пациент опоздал на 40 минут. Причина опоздания — цитирую: «Гнался за рыжим котом на Пречистенке, почти поймал, гад ушёл по водосточной трубе. Здоровый кот. Наглый. Сидел и смотрел сверху».]

ТЕРАПЕВТ: Полиграф Полиграфович, располагайтесь. Кушетка или кресло — как вам удобнее.

ШАРИКОВ: (нюхает кушетку, нюхает кресло, садится на пол у батареи) Тут теплее.

ТЕРАПЕВТ: ...Хорошо. На полу — тоже вариант. Расскажите, что привело вас ко мне.

ШАРИКОВ: Филипп Филиппыч привёл. За руку. Раньше — на поводке. Сейчас — за руку. Разница, я вам доложу, не принципиальная.

ТЕРАПЕВТ: Вы чувствуете, что профессор вас контролирует?

ШАРИКОВ: Контролирует — мягко сказано. «Не пейте, Шариков». «Не плюйте на пол, Шариков». «Не лакайте из тарелки, Шариков». «Снимите галоши, Шариков». «Не играйте на балалайке после одиннадцати, Шариков». У него на каждый мой вздох — инструкция. А я, между прочим, заведующий подотделом. Должность.

ТЕРАПЕВТ: Давайте попробуем разобраться. Расскажите о себе. Кто вы?

ШАРИКОВ: (длинная пауза; чешет за ухом — рукой, но движение характерное, круговое, с наклоном головы)

Шариков. Полиграф Полиграфович. Заведующий подотделом очистки города Москвы от бродячих животных.

ТЕРАПЕВТ: А до этого?

ШАРИКОВ: До этого — Шарик. Пёс. Двор на углу Пречистенки и Обухова переулка. Зима. Помойки. Ошпаренный бок — повар из столовой Центрохоза плеснул кипятком. Больно было — не передать. Три дня лежал за ящиками, снег лизал.

ТЕРАПЕВТ: (пауза) То есть вы... утверждаете, что были собакой?

ШАРИКОВ: Чего «утверждаю»? Был. Операция была. Филипп Филиппыч вставил мне гипофиз и семенные железы одного гражданина. Клим Григорьевич Чугункин, трижды судимый, балалаечник, пьющий. Помер от ножевого в пивной. Мне — его гипофиз. И вот — здрасьте, я Полиграф.

(Примечание терапевта: рассказывает спокойно. Как о покупке ботинок.)

ТЕРАПЕВТ: Хорошо. Допустим — примем это как данность. Как вы себя чувствуете в новом... состоянии?

ШАРИКОВ: Паршиво.

ТЕРАПЕВТ: Можете развернуть?

ШАРИКОВ: Могу.

Во-первых. Блохи. Нет — блох уже нет, Дарья Петровна вычесала. Но фантомные. Чешется — вот тут, за лопаткой, и вот тут, на загривке — а чесать «неприлично». «Вы же не пёс, Шариков». А я и не пёс. Но чешется-то по-прежнему.

Во-вторых. Коты.

(Пациент замолкает. Сжимает челюсти. Ноздри раздуваются.)

Не могу видеть котов. Физически. Вижу кота — и всё, меня нет, я уже бегу. Ноги несут. Голова кричит: «Полиграф, ты заведующий подотделом, ты человек, стой!» — а ноги уже за угол завернули, а руки уже тянутся. Вчера — на Арбате. Кот рыжий. Сидел на подоконнике первого этажа и смотрел. На меня. С превосходством — я этот взгляд ни с чем не спутаю. Я — за ним. Он — на дерево. Я — за ним на дерево. Борменталь снимал меня сорок минут. Пожарных вызвали. Было... ну, неловко. Чуть-чуть.

В-третьих — водка. Раньше не пил. Псы водку не пьют. А теперь — полбутылки в день, и мало. Это от Чугункина. Его гипофиз, его привычки. Балалайка — тоже оттуда. Я раньше от балалайки выл. Скулил и прятался. А теперь — играю. Каждый вечер. Филипп Филиппыч говорит: «Лучше бы вы выли».

(Примечание терапевта: пациент чётко разделяет своё поведение на «собачье» — которое считает биологически нормальным — и «чугункинское» — которое воспринимает как навязанное извне. Собственное «я» как промежуточная категория отсутствует полностью.)

ТЕРАПЕВТ: Полиграф Полиграфович, ключевой вопрос. Что вы сами хотите? Не Шарик-пёс. Не Клим Чугункин. А именно вы — Шариков?

ШАРИКОВ: (думает долго, секунд тридцать)

Жилплощадь.

ТЕРАПЕВТ: ...Жилплощадь?

ШАРИКОВ: Отдельную. Свой угол. Без Филиппа Филиппыча, который вздыхает. Без Борменталя — этот, знаете, с ножом ходит, я серьёзно, у него скальпель в кармане халата, я нюхом чувствую сталь. Без Зины, которая шваброй. Без Дарьи Петровны, которая скалкой. Свой угол. И чтоб котов гонять без замечаний.

ТЕРАПЕВТ: Вы чувствуете себя в безопасности дома?

ШАРИКОВ: (оглядывается на дверь) Не-а. Борменталь — тот вообще. Смотрит на меня как я на котов. С намерением. Я-то знаю этот взгляд — изнутри знаю. Филипп Филиппыч вздыхает, качает головой — «мой позор перед медициной» — а Борменталь скалится. Молча. Я вам точно говорю: он что-то задумал. Обратную операцию. Или хуже.

ТЕРАПЕВТ: Вы боитесь?

ШАРИКОВ: Один раз уже сделали. Операцию. Без спроса. Я был пёс — мне было нормально. Холодно — да. Голодно — да. Повар ошпарил — больно. Но понятно. Мир был простой: тепло — хорошо, еда — хорошо, палка — плохо, кот — бежать. А сейчас? Сейчас я кто? Человек? Пёс? Эксперимент? Заведующий подотделом? Шариков, Чугункин, Шарик? Мне документы выписали — в графе «дата рождения» стоит прочерк. В графе «место рождения» — «лаборатория проф. Преображенского, Калабуховский дом, Москва». Это что — место рождения? Лаборатория?

(Примечание терапевта: впервые — эмоциональная уязвимость. Голос дрогнул на слове «прочерк». Глаза мокрые. Затем пациент резко встал и облаял голубя за окном. Громко. Голубь улетел.)

ТЕРАПЕВТ: Давайте вернёмся. Вы упоминали товарища Швондера.

ШАРИКОВ: (оживляется) Швондер — единственный нормальный человек. Книжку дал. Переписка Энгельса с Каутским. Я прочитал. Ну — половину. Ну — начало. Ну, первые три страницы. Там написано: всё поделить. И я согласен. Вот у Филиппа Филиппыча — семь комнат. Семь! Один человек — семь комнат. А у меня — ноль. Я сплю в приёмной, на полу, на газетах. Швондер говорит — это несправедливость. И я считаю — несправедливость.

ТЕРАПЕВТ: А до того, как Швондер дал вам книгу, — вы тоже так считали?

ШАРИКОВ: (молчит)

Я до этого про комнаты не думал. Я думал про колбасу. И про тёплое место у батареи. И чтобы не били.

ТЕРАПЕВТ: Получается, желание «всё поделить» — не ваше? Привнесённое?

ШАРИКОВ: (раздражённо) А какая разница — моё, не моё? Чугункинское, швондеровское, собачье — какая разница? Сейчас — моё. Вот прямо сейчас, в эту секунду — моё. Я его чувствую. Разве этого мало?

(Примечание терапевта: попытка исследовать интроекцию вызвала агрессивную реакцию. Пациент сжал кулаки. На полу — мокрые следы от ботинок; от ботинок пахнет водкой.)

ТЕРАПЕВТ: Наше время подходит к концу. Я назначу следующий сеанс через неделю. Домашнее задание: записывайте моменты, когда вы чувствуете себя именно человеком. Не собакой. Не Чугункиным. Собой.

ШАРИКОВ: (встаёт с пола, отряхивается — всем телом, сверху вниз, как собака после дождя)

Записывать? Чем?

ТЕРАПЕВТ: Карандашом. В блокнот.

ШАРИКОВ: Ладно.

(У двери останавливается. Не оборачивается. Говорит в стену.)

А скажите, доктор. Вот вы — человек. С рождения. Всю жизнь. Вам... нормально?

ТЕРАПЕВТ: В каком смысле?

ШАРИКОВ: Во всех.

(Выходит. В коридоре — крик: «КОТ!!!», звук опрокинутого стула, топот, хлопок входной двери.)

——————

ПОСТСЕАНСОВЫЕ ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА

Пациент Шариков П.П.

Формальный диагноз: расстройство идентичности; обсессивно-компульсивное поведение (кошки); алкогольная зависимость (формирующаяся); социальная дезадаптация.

Неформально: передо мной существо, которое двенадцать недель назад лежало на Пречистенке с ошпаренным боком и жрало из помойки, а сегодня заполняет анкеты, цитирует Энгельса и требует отдельную жилплощадь. У него нет ни детства, ни юности. Есть гипофиз уголовника, рефлексы дворняги и — где-то между ними, в зазоре — подлинная, горькая растерянность существа, которое не знает, что оно такое.

Он спросил: «Вам нормально?» И я не нашлась что ответить. Потому что — а действительно?

Рекомендация: продолжить терапию. Еженедельно.

Примечание (практическое): заказать чехол на кресло. Пациент линяет.

Дополнение: выяснить, есть ли у доктора Борменталя действительно скальпель в кармане. На всякий случай.

**ЦЕНТР ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ «ГАРМОНИЯ»**
**Москва, Патриаршие пруды, д. 8, каб. 4**

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

**Карта пациента №0118**
ФИО: Печорин Григорий Александрович
Возраст: 25 лет
Семейное положение: не женат
Направлен: самостоятельное обращение (по рекомендации М.М. Максимова, отст. штабс-капитан)
Терапевт: Чеснокова Мария Львовна, клинический психолог

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

**СЕАНС №1 — РАСШИФРОВКА АУДИОЗАПИСИ**
*(с согласия пациента)*

**М.Л.:** Григорий Александрович, здравствуйте. Присаживайтесь. Может быть, чай? Вода?

**Печорин:** Нет.

**М.Л.:** Хорошо. Расскажите, что привело вас ко мне?

*(пауза — 12 секунд)*

**Печорин:** Скука.

**М.Л.:** Скука? *(с сомнением)*

**Печорин:** Не переспрашивайте. Это техника активного слушания — читал про неё. Повторяете мои слова, я сижу и понимаю, что меня слушают. Честно? Надоело. Скука. Вот эта — *(жест)* — тотальная, которая не отступает ни на войне, ни от путешествий, ни от женщин. Особенно от войны, хотя там хоть адреналин прёт минуту, потом — опять в кровь, в мышцы, а дальше всё равно дно. Максим Максимыч — добрый, истошно добрый человек — сказал, что со мной беда, цитирую, с душой. Штабс-капитан. Что он знает.

**М.Л.:** А вы о ней что думаете?

**Печорин:** *(помолчав)* Как о квартире. Забросанной. Мебель стоит — диваны, столы. Шторы висят. Но — пусто. И окна... окна заколочены. Изнутри.

Я пытался их открывать.

**М.Л.:** Открывать окна?

**Печорин:** Людей имею в виду. Людей, ладно? *(как-то глупо звучит, когда вслух говоришь)* Я их втягиваю — это... ну, механизм какой-то запускается. Видишь человека — щелчок. И пошло. Хочется его разобрать, как часовой механизм. Добраться до сердцевины, понять — как там всё работает. И когда добираюсь... *(усмешка)* там ничего. Обычный испуганный человек. Скучновато. Я ухожу. Каждый раз одна история.

**М.Л.:** Пример можно?

**Печорин:** *(смеётся, но не весело)* Много примеров.

Бэла. Кавказ. Ей было семнадцать. Дочь княжеского рода — там, в горах, князья как феодалы, ты понимаешь? Её брат при этом был мерзавец и подлец. Глаза у неё — чёрные, мокрые, как у оленёнка, когда тот в первый раз видит охотника. Да, банально. Но просто так она выглядела. Видел её на какой-то свадьбе — щелчок. Механизм запустился. Украл её.

**М.Л.:** Украли... физически?

**Печорин:** Буквально украл. Её брат был мерзавец — я с этим согласен. Обменял коня Казбича на сестру. Изящно? Отвратительно? Оба ответа верны. Максим Максимыч был в шоке, но помогал — потому что добрый, а добрые люди самые удобные соучастники. Не одобряют, но не мешают.

**М.Л.:** *(пишет)* Вы осознаёте, что...

**Печорин:** Что я описываю преступление? Разумеется. Слушайте дальше.

Она жила у меня. Неделю не говорила — вообще. Потом привыкла. Потом... влюбилась. Классика. Стокгольмский синдром, как вы бы сказали в своей терминологии.

А я... четыре месяца. И всё. Пусто. За стеной плачет Бэла. Я лежу, потолок разглядываю. В голове — ничего не звенит. Та самая квартира. Заколоченная.

**М.Л.:** Что произошло с ней?

**Печорин:** Казбич её порезал. Конь его, помнишь? Месть. Она... умирала долго. Сутки, может быть. *(помолчал)* Я сидел рядом. И знаешь что самое противное? Я жду. Жду, когда почувствую что-нибудь. Горе. Вину. Ярость. Хоть что-нибудь реальное. Ничего. Только — *(жест)* — отвращение. К себе. Как зубная боль, которая не даёт забыть, но и не даёт сосредоточиться.

**М.Л.:** Другие случаи?

**Печорин:** Мери. Княжна Лиговская. Пятигорск, воды. Умная, гордая, красивая — вы бы написали «устойчивые границы, нарциссические черты». Рядом с ней крутился Грушницкий — юнкер в шинели, поэт неудачный, специалист по красивым фразам. Невыносимый тип.

И я решил... нет, не решил. Механизм запустился, а я потом рационализировал. Полтора месяца выверенной манипуляции. Хирургической — ваше слово. Улыбки — когда не ждёт. Молчание — когда слова просит. Слова — когда молчание ждёт. Знаешь это чувство?

**М.Л.:** Вы сознательно...

**Печорин:** ...манипулировал? Да. А вы разве нет? Когда блокнот под углом кладёте — чтобы я не видел текст, но видел, что пишете? *(пауза)* Простите, я грубо. Да, сознательно. Она влюбилась. Я пришёл — сказал, я вас не люблю.

**М.Л.:** Зачем?

*(молчание)*

**Печорин:** Не знаю. Честно — не знаю. Может, хотел увидеть, как ломается что-то настоящее. Может, проверял — сломается ли во мне хоть что-то. Не сломалось. Ничего не сломалось.

**М.Л.:** Грушницкий?

**Печорин:** Убил. Дуэль. Он первым стрелял — промазал. Вернее, его друзья зарядили мой пистолет холостым, думали, я не замечу. Заметил. Потребовал перезарядить. Выстрелил. Он... *(пауза)* полетел со скалы. Мокрый звук был. Потом камни катились, катились. А потом — тишина, от которой уши закладывает.

*(молчание)*

Приехал домой, лёг — и заплакал. Один раз. Минуты две, может быть. Потом прошло. Как будто ничего и не было.

**М.Л.:** Я хотела...

**Печорин:** Погодите. Есть ещё Вера. Последняя.

Вера — это другое совсем. Она была... единственная, кто видел меня полностью. Со всем мусором внутри, с этим механизмом, с пустой квартирой — видела и любила. Я этого не понимал. До того момента, когда она уехала.

Я гнал лошадь через степь. Загнал её до смерти. Прямо упала. И я лежу в траве рядом с мёртвым конём и рыдаю — некрасиво, скрючившись, как пятилетка. Земля была тёплая. Дурацкая деталь, но запомнилась.

**М.Л.:** Это единственный раз, когда вы...

**Печорин:** Чувствовал? Да. И я опоздал. Закон такой есть: эмоция приходит с задержкой. Всегда — после. Когда ничего не исправишь уже. Как будто кто-то специально вставил этот... лаг. Инженерный дефект какой-то.

**М.Л.:** Это алекситимия, затруднение в идентификации эмоций. Есть подходы...

**Печорин:** Я описываю проклятие, Мария Львовна. Не оборачивайте это в термины. От ваших терминов мне легче не становится.

**М.Л.:** Если бы вернуться — к Бэле, к Мери, к Вере — и поступить иначе...

**Печорин:** Не вернусь.

Я ничего не изменил бы. В этом весь ужас. Я вижу, что делаю — в процессе. Вижу себя со стороны, как в театре — из амфитеатра. Вот Печорин входит. Вот улыбается. Вот ломает человека. Вот выходит. Знание не спасает. Рефлексия не спасает. Я — самый осознанный подлец из всех, что вы встречали.

*(долгое молчание)*

**М.Л.:** Подлец, который пришёл к терапевту.

**Печорин:** *(почти улыбка)* Точка вам.

**М.Л.:** Время подходит к концу. Хотелось бы видеть вас через неделю.

**Печорин:** Хотелось бы вам. А я — не знаю.

**М.Л.:** Это ваше решение.

**Печорин:** Знаете, что раздражает больше всего? Что вы правы. Приду. Потому что — и это по-настоящему жалко — мне некому больше рассказать. Максим Максимыч плачет, когда я начинаю. Вернер умный, но ему наплевать. А вам платят за то, чтобы слушать.

**М.Л.:** До вторника, Григорий Александрович.

**Печорин:** Да, до вторника.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

**ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА (конфиденциально)**

*Сеанс 1. Пациент П., муж., 25 лет.*

*Интеллект высокий. Рефлексия — на уровне, который редко встречаю: анализирует собственное поведение точнее, чем я смогла бы после десятка сеансов. И в этом вся беда. Он видит паттерн, описывает его — даже испытывает к себе отвращение, и всё равно воспроизводит его дальше. Как сломанная пластинка.*

*Предварительно: нарциссическое расстройство личности с антисоциальными чертами. Но — необычно — с сохранённой эмпатией, которая активируется с опозданием (история с Верой, слёзы в степи). Не психопат в клиническом смысле. Скорее — человек, который построил герметичную оборону от боли и заблокировал доступ к эмоциям вообще. Периодические прорывы (плач после дуэли, рыдания) доказывают: чувства там есть, просто — за стеной.*

*Осторожный прогноз. Обращение — хороший знак. Но удержать в терапии сложно: пациент обесценивает любые отношения, в том числе терапевтические. Может бросить в любой момент.*

*Сознательность парадоксальна. Видит себя со стороны, но это не помогает. Можно предположить, что рефлексия сама по себе — форма защиты. Пока он анализирует, он не чувствует. Отличный механизм.*

*P.S. Уточнить связь с дуэлью под Кисловодском (писали в Telegram-каналах).*

*P.P.S. При уходе задержался в дверях. Обернулся. На миг показалось — хочет что-то добавить. Но нет. Для человека, которому действительно всё равно, обратный взгляд — это много. Вот это важно.*

ЗАПИСЬ СЕАНСА ПСИХОТЕРАПИИ

Специалист: Марина Викторовна Светлова, клинический психолог, КПТ-терапевт
Клиент: Андрей Ефимыч Рагин, 52 года, бывший заведующий больницей
Сеанс: №1 (первичная консультация)
Дата: 24 февраля 2026 г.
Формат: очный приём

---

М.В.: Андрей Ефимыч, здравствуйте. Располагайтесь. Чай, кофе?

А.Е.: Благодарю, ничего не нужно. Я, собственно, не уверен, зачем пришёл. Мне порекомендовал коллега... бывший коллега. Хотя само понятие «зачем» — удивительно хрупкая конструкция, вы не находите?

М.В.: Давайте начнём с того, что привело вас ко мне. Что произошло?

А.Е.: Меня отстранили от должности заведующего больницей. Формулировка — «ненадлежащее исполнение обязанностей». Если точнее — я слишком много разговаривал с одним пациентом.

М.В.: Вы имеете в виду — нарушили профессиональные границы?

А.Е.: Нет, я имею в виду — я нашёл единственного человека в этом городе, способного мыслить. Его зовут Иван Дмитриевич Громов. Он находится в палате номер шесть. Знаете, что это за палата? Это наше закрытое отделение. Решётки, вонь, Никита-сторож бьёт пациентов. И вот среди всего этого — Громов. Человек, который читал, думал, чувствовал. Единственный мой собеседник.

М.В.: Я слышу, что эта связь была для вас очень значимой. Давайте исследуем это. Как давно вы ощущаете интеллектуальную изоляцию?

А.Е.: (усмехается) Как давно? Всю жизнь. Знаете, Марина Викторовна, я тридцать лет проработал врачом в провинциальной больнице. Тридцать лет. И за это время я понял одну вещь: страдание — это просто состояние материи. Марк Аврелий писал, что боль — это представление о боли. Измените представление, и боль исчезнет.

М.В.: Интересно. Это очень напоминает базовую идею когнитивно-поведенческой терапии — что не события влияют на нас, а наша интерпретация событий. Но я бы хотела уточнить: когда вы говорите, что страдание — это «просто состояние материи», вы применяете эту философию и к своим пациентам?

А.Е.: Разумеется. Зачем лечить человека, если через сорок-пятьдесят лет он всё равно умрёт? Зачем облегчать страдание, если страдание — естественная часть существования? Больница — это механизм, который общество создало, чтобы не видеть того, что его пугает. Мы прячем безумных за решётку не потому, что им там лучше, а потому, что нам так спокойнее.

М.В.: Андрей Ефимыч, я сейчас замечаю кое-что важное. Вы описываете систему, в которой работали тридцать лет, как бессмысленную. При этом вы не ушли из неё. Вы не пытались её изменить. Вы просто... наблюдали. Как вы объясняете себе этот разрыв между убеждением и действием?

А.Е.: (пауза) Это... хороший вопрос. Я полагаю, что действие — переоценённая категория. Диоген жил в бочке и был счастливее Александра Македонского.

М.В.: Но Диоген сделал выбор жить в бочке. Это было его действие, его решение. Вы же, как я понимаю, скорее позволяли обстоятельствам нести вас. Скажите, когда вы в последний раз чувствовали, что действительно чего-то хотите?

А.Е.: (долгая пауза) Когда начал разговаривать с Громовым. Я хотел приходить к нему снова и снова. Он спорил со мной. Он кричал на меня. Он говорил, что моя философия — это трусость, что я прикрываю бездействие стоицизмом. Что я — палач, который цитирует Сенеку.

М.В.: И что вы чувствовали, когда он это говорил?

А.Е.: Я чувствовал... что он, возможно, прав. (пауза) Это было невыносимо и прекрасно одновременно.

М.В.: Вот это очень важный момент. Давайте останемся здесь. Громов дал вам то, чего не давал никто — честную обратную связь. И при этом он — пациент закрытого отделения. Человек, лишённый свободы. Не кажется ли вам парадоксальным, что самый свободный ум, который вы встретили, заперт в палате?

А.Е.: Марк Аврелий говорил...

М.В.: Андрей Ефимыч, я заметила, что вы цитируете Марка Аврелия каждый раз, когда мы приближаемся к чему-то болезненному. Это ваш защитный механизм — интеллектуализация. Вы переводите эмоции в философские категории, чтобы не чувствовать их.

А.Е.: (раздражённо) Это не защитный механизм. Это мировоззрение.

М.В.: Одно другому не мешает. Скажите, вы когда-нибудь плакали?

А.Е.: Это не имеет отношения к...

М.В.: Вы плакали, когда вас отстранили от работы?

А.Е.: Нет.

М.В.: Когда вас разлучили с Громовым?

А.Е.: (пауза) ...Нет.

М.В.: Когда в последний раз вы плакали, Андрей Ефимыч?

А.Е.: Я не помню. Возможно, в детстве. Отец был юрист, он считал слёзы слабостью. Мать... мать умерла рано. Я хотел стать священником, но отец настоял на медицине. Впрочем, какая разница — священник, врач. Всё одно.

М.В.: Нет, не одно. Священник утешает. Врач лечит. Вы не стали ни тем, ни другим — вы стали наблюдателем. Философом в белом халате. И единственный человек, который это увидел — Громов.

А.Е.: (тихо) Он говорил: «Вы никогда не страдали, поэтому не понимаете страдания». Он говорил: «Вас бы на моё место — посмотрел бы я на ваш стоицизм, когда Никита бьёт вас по почкам».

М.В.: И он оказался пророком, верно? Потому что теперь вы — по другую сторону. Вы отстранены. Вы потеряли статус, работу, доступ к единственному значимому для вас человеку. Как ощущается ваш стоицизм сейчас?

А.Е.: (очень длинная пауза) ...Плохо работает.

М.В.: Вот. Это первое честное слово за весь сеанс. Давайте от него и пойдём.

А.Е.: Знаете, что самое страшное? Не то, что меня уволили. Не то, что городские обыватели смотрят на меня как на сумасшедшего. Самое страшное — что Громов был прав с самого начала. Философия без действия — это не мудрость. Это анестезия.

М.В.: И что вы хотите с этим делать?

А.Е.: Я... не знаю. Впервые в жизни я действительно не знаю. Раньше я делал вид, что знаю, и это всех устраивало.

М.В.: Не знать — это нормально. Более того, это начало. Тридцать лет вы жили в собственной палате номер шесть — без решёток, но с такими же толстыми стенами. Стены были из философских цитат вместо кирпича, но они так же надёжно отделяли вас от мира.

А.Е.: (усмехается) Вы неплохой диагност, Марина Викторовна. Громову бы вы понравились.

М.В.: Спасибо. Давайте договоримся о следующем сеансе. И домашнее задание: каждый день записывайте одну эмоцию, которую вы испытали. Не мысль — эмоцию. Не «я полагаю», а «я чувствую». Сможете?

А.Е.: Марк Аврелий бы сказал, что это бессмысленное...

М.В.: Марк Аврелий мёртв уже восемнадцать веков. А вы — живой. Пока живой. Воспользуйтесь этим.

А.Е.: (пауза) Хорошо. Я попробую.

---

ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА (после сеанса):

Клиент демонстрирует выраженную интеллектуализацию как основной защитный механизм. Алекситимия — затруднённый доступ к эмоциям. Глубокая экзистенциальная изоляция, замаскированная под философский выбор. Ключевая фигура — пациент Громов — выполнял функцию зеркала, отражая теневые аспекты личности клиента. Разлука с Громовым — фактическая потеря, требующая проработки.

Предварительная гипотеза: избегающий паттерн привязанности, сформированный в детстве (холодный отец, ранняя потеря матери). Профессиональное выгорание, перешедшее в деперсонализацию. Стоическая философия как рационализация эмоционального избегания.

Риски: депрессивный эпизод на фоне утраты социального статуса и значимых связей. Требуется мониторинг.

Рекомендации: КПТ + элементы экзистенциальной терапии. Встречи 1 раз в неделю. Рассмотреть групповую терапию в перспективе.

Следующий сеанс: через неделю.