Лента контента

Палата №7 — Глава, которую не дописал Чехов

I

Доктор Хоботов стоял у окна палаты номер шесть и смотрел на двор больницы. Андрей Ефимыч Рагин был мёртв уже третий день, и Хоботов теперь занимал его должность. Он прошёлся по кабинету, сел за стол покойного, открыл ящик и нашёл там записную книжку, исписанную мелким, торопливым почерком.

Хоботов поднёс книжку к свече и начал читать. На первой странице было написано: «Если человек болен и хочет знать, чем именно, то пусть прежде всего спросит себя — не стал ли он подлецом». Хоботов усмехнулся и перевернул страницу.

— Философия... — пробормотал он с тем снисходительным выражением, какое бывает у людей, совершенно уверенных в своей правоте. — Философия довела.

Он захлопнул книжку и бросил её в корзину. Потом подумал, достал обратно и положил в карман. Мало ли что — вдруг пригодится для рапорта.

Никита, сторож, заглянул в дверь.

— Евгений Фёдорыч, там в шестой новенький опять буянит.

— Что ему?

— Требует, чтобы ему книги принесли. Говорит, без книг жить не может.

Хоботов поморщился.

— Книги, — повторил он. — Вечно у них книги. Скажи, что не положено. И дай ему бром.

Никита кивнул и ушёл. Хоботов постоял ещё немного, потом надел шинель и вышел во двор. Был октябрь; деревья уже облетели, и мокрые листья лежали на дорожках, как бурые заплаты на сером сукне. Из палаты номер шесть доносился глухой, ровный голос — новый больной о чём-то говорил, и слова его, неразборчивые на расстоянии, производили такое впечатление, будто кто-то читает молитву или лекцию.

II

Новый больной в палате номер шесть был отставной учитель гимназии Семён Алексеич Ворошилов, человек лет сорока пяти, худой, с длинным желтоватым лицом и ясными, внимательными глазами. Он попал в больницу две недели назад, после того как на уроке словесности вдруг остановился посреди фразы, посмотрел на учеников и сказал: «Господа, а ведь всё это совершенная ерунда», — после чего вышел из класса, пришёл домой, заперся в кабинете и три дня не выходил. Когда дверь наконец взломали, он сидел за столом и спокойно объяснил, что постиг наконец смысл всего существующего и что смысл этот заключается в том, что никакого смысла нет.

Родственники, испуганные, отвезли его к Хоботову. Хоботов осмотрел его за пять минут, задал два вопроса и велел поместить в палату номер шесть.

— Помилуйте, — сказал Ворошилов, оглядывая палату, — тут же больные люди. А я совершенно здоров.

— Все так говорят, — ответил Никита и запер дверь.

Ворошилов сел на кровать и задумался. Рядом с ним лежал мещанин Мойсейка, которого Ворошилов помнил ещё по описаниям покойного Рагина — о нём когда-то говорили в городе. Мойсейка посмотрел на нового соседа, улыбнулся и протянул руку.

— Копеечку, — сказал он.

Ворошилов достал из кармана монету и дал ему. Мойсейка спрятал её и тут же снова протянул руку.

— Копеечку.

— Я уже дал.

— Копеечку.

Ворошилов дал ещё одну монету и отвернулся к стене. Он думал о том, что вот он, учитель словесности, двадцать лет объяснявший детям Пушкина и Лермонтова, сидит теперь в сумасшедшем доме, и это кажется ему более естественным, чем всё, что было прежде. Двадцать лет он говорил о высоком, а жил — низко. Двадцать лет он объяснял «Героя нашего времени», а сам жил как Максим Максимыч — без рефлексии, без вопросов, исполняя службу. И вот однажды проснулся.

III

Прошла неделя. Хоботов ни разу не зашёл в палату номер шесть, потому что, откровенно говоря, побаивался. Не больных — больных он не боялся, — а того разговора, который мог состояться. После истории с Рагиным он стал осторожен. Он знал, что умные разговоры с больными палаты номер шесть ни к чему хорошему не приводят, и потому держался от них подальше.

Но однажды вечером, обходя больницу, он услышал из-за двери шестой палаты голос Ворошилова, и голос этот говорил такие вещи, что Хоботов остановился.

— ...и вот что удивительно, — говорил Ворошилов, по-видимому обращаясь к Мойсейке, который вряд ли его понимал, — удивительно не то, что нас сюда посадили. Удивительно, что все остальные ходят снаружи и считают себя здоровыми. Вот идёт по улице чиновник. Тридцать лет он переписывает бумаги. Зачем? Он не знает. Вот купец — торгует мукой, копит деньги. Зачем? Тоже не знает. Все они делают что-то, не зная зачем, и это называется нормальной жизнью. А если ты остановился и спросил — зачем? — то ты сумасшедший.

Мойсейка молчал. Потом сказал:

— Копеечку.

Хоботов постоял ещё минуту, потом тихо отошёл от двери. Ему стало не по себе. Он вернулся в кабинет, сел за стол и достал из кармана записную книжку Рагина. Открыл на случайной странице и прочёл: «Хоботов — добрый малый, но совершенно пустой. Он будет хорошим доктором, потому что ему всё равно».

— Мерзавец, — сказал Хоботов и закрыл книжку.

Он посидел ещё немного, потом встал, накинул пальто и пошёл домой. По дороге он думал о том, что жалованье ему прибавили, что в четверг он приглашён на именины к почтмейстеру и что жизнь, в сущности, идёт хорошо. Мысли о Ворошилове, о палате номер шесть, о записной книжке Рагина ушли куда-то, растворились, и когда он пришёл домой и сел ужинать, то был уже совершенно спокоен.

IV

Между тем Ворошилов в палате номер шесть переживал то особенное состояние, которое знакомо людям, внезапно оказавшимся в полной тишине после долгого шума. Он не страдал. Напротив — он чувствовал какое-то странное облегчение, как будто с него сняли тяжесть, которую он нёс двадцать лет и к которой так привык, что перестал замечать.

Он вспоминал свою жизнь. Гимназия, университет, женитьба на дочери директора, двадцать лет преподавания. Жена, с которой они давно не разговаривали ни о чём, кроме хозяйства. Дети, которые выросли и уехали. Пустая квартира, тетради с сочинениями, которые он проверял по вечерам, красный карандаш, которым он подчёркивал ошибки. И вот однажды он подчеркнул ошибку в слове «счастье» — ученик написал «щастье» — и вдруг задумался: а что такое счастье? И не нашёл ответа. И тогда всё посыпалось.

— Вы знаете, — сказал он Мойсейке, — самое страшное — это не быть запертым здесь. Самое страшное — это когда ты двадцать лет был заперт в гимназии и не замечал этого.

Мойсейка посмотрел на него ласково.

— Копеечку, — попросил он.

Ворошилов улыбнулся и дал ему последнюю монету.

V

Прошёл месяц. Хоботов написал рапорт о состоянии больницы, в котором упомянул о необходимости ремонта и новых кроватей. Ремонт ему не разрешили, кровати не купили, но жалованье прибавили ещё на десять рублей, и он был доволен.

О Ворошилове он вспоминал только тогда, когда Никита приносил ежедневный отчёт о палате номер шесть. Отчёт был всегда один и тот же: «Тихо. Ворошилов разговаривает. Мойсейка просит копеечку».

Однажды, впрочем, произошло событие. В больницу приехал ревизор из губернии — молодой человек в новом мундире, с энергичным лицом и быстрыми движениями. Он осмотрел палаты, заглянул в кухню, проверил аптеку и наконец попросил показать ему палату номер шесть, о которой, по-видимому, слышал.

Хоботов повёл его. Никита отпер дверь. Ревизор вошёл, огляделся и поморщился от запаха. Ворошилов сидел на кровати и читал оторванный лист какой-то газеты, который нашёл на полу.

— Вот, — сказал Хоботов, — палата для тихих душевнобольных.

Ревизор подошёл к Ворошилову.

— Как вас зовут?

— Ворошилов, Семён Алексеич. Бывший учитель.

— На что жалуетесь?

— Ни на что, — ответил Ворошилов. — Мне здесь хорошо. Здесь, по крайней мере, не нужно притворяться.

Ревизор повернулся к Хоботову.

— Что с ним?

— Мания, — сказал Хоботов уверенно. — Считает, что постиг смысл жизни.

— А вы? — вдруг спросил Ворошилов, глядя на ревизора ясными, спокойными глазами. — Вы постигли?

Ревизор не ответил. Он вышел из палаты, сделал какую-то пометку в блокноте и уехал. Через неделю пришла бумага из губернии: всё в порядке, замечаний нет.

VI

Зима пришла рано в тот год. Снег лёг в начале ноября и больше не таял. Больничный двор побелел, деревья стояли голые и чёрные на белом фоне, и всё это напоминало рисунок тушью на бумаге, который кто-то не дорисовал.

Ворошилов стоял у окна палаты и смотрел на этот двор. Он был спокоен. Он уже не думал о выходе. Ему казалось, что он нашёл, наконец, то место, где человек может быть самим собой — без чинов, без службы, без необходимости говорить то, чего не думаешь.

Иногда ему приносили письма от жены. Она писала, что хлопочет о его освобождении, что ходила к губернатору, что доктора обещают выздоровление. Ворошилов читал эти письма, аккуратно складывал и клал под подушку. Он не отвечал.

Однажды вечером Никита, запирая палату, сказал ему:

— А вы знаете, Семён Алексеич, прежний-то доктор, Андрей Ефимыч, тоже вот тут сидел. На вашем месте.

— Знаю, — ответил Ворошилов.

— И тоже вот так — разговаривал. А потом помер.

— Знаю, — повторил Ворошилов.

Никита помолчал.

— Может, вам чего надо?

— Ничего, — сказал Ворошилов. — Ничего не надо.

Никита запер дверь. Ворошилов лёг на кровать и стал смотреть в потолок. За стеной храпел Мойсейка. Где-то далеко выла собака. Всё было тихо и просто, как бывает тихо и просто в тех местах, где люди перестали притворяться.

А в кабинете доктора Хоботов сидел за столом, пил чай и читал газету. Он чувствовал себя прекрасно. Жизнь шла своим чередом, больница работала, жалованье платили, и всё было хорошо. Он допил чай, погасил свечу и пошёл спать. И ему ничего не снилось, потому что людям, которым всё равно, никогда ничего не снится.

После смерти доктора Андрея Ефимыча Рагина прошло два года. Палата номер шесть стояла всё так же — обшарпанная, с решётками на окнах, с тем же запахом кислой капусты и нечистот. Никита по-прежнему бил больных, Михаил Аверьяныч по-прежнему играл в карты в клубе, а городок по-прежнему жил своей сонной, бессмысленной жизнью.

Но однажды в больницу приехал молодой доктор из Петербурга — Сергей Дмитриевич Волков, и всё начало меняться.

Волков был молод, горяч и преисполнен тех идей, которые привозят из столицы люди, ещё не успевшие столкнуться с провинциальной действительностью. Он говорил о реформах, о гуманном обращении с душевнобольными, о новых методах лечения.

— Молодо-зелено. Вот поживёте с наше, батенька, узнаете, что почём, — говорил почтмейстер Михаил Аверьяныч.

Но Волков не слушал. В первый же день он обошёл всю больницу и пришёл в ужас. Палата номер шесть произвела на него особенно тяжёлое впечатление.

— Что это такое? — спрашивал он у фельдшера, тыча пальцем в грязные стены, в рваные халаты больных, в миски с какой-то серой жижей, которую здесь называли супом. — Как можно так обращаться с людьми?

Он начал с Никиты. Сторож, привыкший бить больных за малейшую провинность, был ошеломлён, когда новый доктор вызвал его к себе и сухо объявил, что отныне рукоприкладство запрещается.

Прошёл месяц. Волков работал по двенадцать часов в сутки. Он выбил из городской управы деньги на ремонт, нанял новую прачку, заменил прогнившие койки. Больные в палате номер шесть впервые за много лет получили чистое бельё и нормальную еду.

Но главным было другое. Волков разговаривал с ними. Каждый день он приходил в палату, садился на табурет и слушал. Слушал бессвязный бред Моисейки, слушал жалобы мещанина, слушал молчание тех, кто давно разучился говорить.

— Они люди, — отвечал Волков фельдшеру. — Такие же люди, как мы с вами. Просто им не повезло.

Однажды вечером, когда Волков уже собирался уходить домой, в его кабинет постучали. На пороге стоял немолодой мужчина в поношенном пальто — седой, с умными, усталыми глазами.

— Я — брат покойного Рагина, — сказал он. — Приехал из Москвы, чтобы посмотреть, где он умер.

Они проговорили до полуночи. Брат Рагина — его звали Пётр Ефимыч — рассказывал о детстве, о родителях, о том, как Андрей мечтал стать врачом и помогать людям.

— А потом он приехал сюда, — сказал Пётр Ефимыч, — и что-то в нём сломалось. Я не понимал его последние годы. Он писал мне странные письма — о бессмысленности страдания, о том, что всё суета...

— Он был не болен, — мягко возразил Волков. — Он был... разочарован. Этот город, эта больница, эта беспросветность — они могут сломать кого угодно.

— А вас не сломают?

Волков помолчал.

— Я стараюсь, чтобы нет. Я привёз с собой... надежду, что ли. И пока она есть — я буду работать.

На следующий день Волков повёл Петра Ефимыча в палату номер шесть. Громов — тот самый мещанин, который когда-то разговаривал с Рагиным о философии — подошёл ближе.

— Вы его брат? Доктора Рагина?

Пётр Ефимыч кивнул.

— Он был хороший человек, — сказал Громов. — Он разговаривал со мной. Слушал. Другие — те только лечить хотели, а он — понимал.

— Скажите, Иван Дмитрич... Он был счастлив перед смертью?

Громов задумался.

— Счастлив? Нет. Но он понял кое-что важное. Он понял, что страдание — это не абстракция. Это реальность. И с этой реальностью нужно что-то делать.

— И что же делать?

— Бороться, — сказал Громов. — Каждый день. Каждый час. Даже когда кажется, что всё бессмысленно. Потому что если перестать бороться — тогда действительно всё становится бессмысленным.

Волков проводил Петра Ефимыча до ворот больницы. Уже стемнело, зажглись фонари на главной улице городка.

— Вы останетесь здесь? — спросил Пётр Ефимыч.

— Да. По крайней мере, пока могу быть полезен.

— Мой брат тоже так думал. А потом... потом он сдался.

— Я не сдамся.

Пётр Ефимыч грустно улыбнулся.

— Дай вам Бог. И знаете что? Если вам когда-нибудь станет совсем тяжело — напишите мне. Иногда достаточно знать, что где-то есть человек, которому не всё равно. Андрей этого не знал. Он думал, что совсем один.

Волков взял визитную карточку и спрятал в карман.

— Благодарю вас. Я напишу.

Они пожали друг другу руки, и Пётр Ефимыч ушёл — растворился в темноте уездного городка. А Волков вернулся в больницу. Его ждала работа — много работы. И палата номер шесть — та самая палата, где умер доктор Рагин, — стояла во тьме, и в окнах её не было света, только луна отражалась в зарешечённых стёклах, как отражается надежда в глазах человека, который ещё не разучился верить.

Записка первая.

Теперь и я здесь. В той самой палате, о которой столько думал, мимо которой столько раз проходил с тайным страхом и странным влечением. Никита сегодня избил меня — без злобы, деловито, как бьют скотину, которая не слушается. И я понял: вот оно, то самое, о чём говорил Громов. Понять страдание можно только страдая.

Мне холодно. Халат, который мне выдали, пахнет чем-то кислым — потом, страхом, безумием. Или это просто запах человеческого тела, запертого в четырёх стенах? Раньше я не замечал этого запаха. Раньше я был по ту сторону.

Громов смотрит на меня с койки в углу. Не говорит ничего. Только смотрит. В его взгляде нет торжества — того торжества, которое я ожидал увидеть: «Вот, доктор, и вы здесь! Вот и пришёл ваш черёд!» Нет. В его взгляде только усталость и что-то похожее на сочувствие.

— Вам не следовало приходить сюда, — говорит он наконец. — Я имею в виду — раньше. Не следовало вступать со мной в разговоры. Это вас и погубило.

— Нет, — отвечаю я. — Меня погубило не это. Меня погубило то, что я двадцать лет делал вид, будто ничего не замечаю.

Записка вторая.

Прошла неделя? Десять дней? Здесь время течёт иначе. Оно не делится на часы и минуты — оно делится на кормления, на обходы (теперь их делает молодой доктор Хоботов, и он смотрит на меня с тем особенным выражением, какое бывает у людей, победивших врага), на визиты Никиты с его кулаками.

Я много думаю. Думать — это единственное, что мне осталось. И странно: раньше, когда я был свободен, мне казалось, что я много размышляю о жизни, о смерти, о страдании. Теперь я понимаю, что то были не размышления. То была игра. Интеллектуальная гимнастика человека, которому не грозит опасность.

Громов оказался прав. Стоицизм хорош, когда у тебя есть выбор. Когда ты можешь встать и уйти. Когда между тобой и палачом — дверь, которую ты волен открыть в любой момент.

Но когда выбора нет — стоицизм превращается в ложь. В красивую ложь, которую рассказываешь себе, чтобы не кричать от ужаса.

Записка третья.

Сегодня я пытался поговорить с другими обитателями палаты. Их пятеро, кроме нас с Громовым.

Еврей Мойсейка целый день мечтает о медалях. Он просит у всех копеечку — и на эту копеечку хочет купить себе медаль. Раньше я смотрел на него как на курьёз, как на забавное помешательство. Теперь я смотрю иначе.

Чего хочет Мойсейка? Признания. Уважения. Того, чего у него никогда не было и не будет. Медаль — это символ. Символ того, что человек чего-то стоит.

А чего хотел я, когда читал свои философские книги? Того же самого. Признания собственной значимости. Уверенности, что моя жизнь имеет смысл.

Мойсейка честнее меня. Он хотя бы не притворяется.

Записка четвёртая.

Никита избил меня снова. На этот раз сильнее. Кажется, у меня сломано ребро — дышать больно.

Громов подошёл и сел рядом.

— Вы понимаете теперь? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Понимаю.

— И что же вы понимаете?

Я думал долго, прежде чем ответить. Не потому, что не знал ответа — а потому, что ответ был слишком прост. Так прост, что стыдно было произносить его вслух.

— Я понимаю, что зло — это не абстракция. Что страдание — это не философская категория. Что человек, которого бьют, — это человек, которого бьют. И никакие книги не помогут ему.

Громов кивнул.

— Двадцать лет, — сказал он. — Двадцать лет вы были доктором в этой больнице. Двадцать лет вы ходили мимо этой палаты. И ни разу — ни разу! — вы не попытались ничего изменить.

— Я думал, что это невозможно.

— Нет. Вы не думали. Вы просто не хотели. Потому что это было бы неудобно. Потому что пришлось бы ссориться с людьми, портить отношения, рисковать местом. Проще было сидеть в своей комнате, пить пиво и читать Марка Аврелия.

Он был прав. Боже, как он был прав.

Записка пятая.

Мне снился сон. Я видел себя молодым — таким, каким был, когда только приехал в этот город и занял место больничного врача. Я был полон надежд. Я хотел помогать людям. Я верил, что медицина может изменить мир.

Когда это прошло? В какой момент я превратился из молодого идеалиста в старого циника, который находит оправдание любому злу?

Я знаю когда. Это произошло постепенно, день за днём, год за годом. Каждый раз, когда я закрывал глаза на воровство эконома. Каждый раз, когда я не вмешивался, видя, как Никита избивает больных. Каждый раз, когда я говорил себе: «Это не моё дело», «Я ничего не могу изменить», «Такова жизнь».

Философия стала моим убежищем. Не источником мудрости — а убежищем от совести.

Записка шестая.

Хоботов приходил сегодня. Смотрел на меня с нескрываемым удовольствием.

— Как вы себя чувствуете, Андрей Ефимыч? — спросил он.

Я не ответил. Что я мог сказать? Что чувствую себя так, как и должен чувствовать человек, которого предали все, кому он доверял? Что каждую ночь просыпаюсь от кошмаров? Что боюсь Никиту — боюсь физически, телесно, как боится побитая собака?

Хоботов постоял, посмотрел и ушёл. Ему не нужен был мой ответ. Ему нужно было только убедиться, что я — здесь, за решёткой, в халате с кислым запахом.

Записка седьмая (последняя).

Я умираю. Чувствую это. После вчерашних побоев что-то порвалось внутри. Дышать всё труднее. К вечеру, наверное, всё закончится.

Громов сидит рядом. Держит мою руку. Странно — этот человек, которого я считал сумасшедшим, оказался единственным, кто понял меня.

— Вы хороший человек, Андрей Ефимыч, — говорит он. — Просто слабый. Как большинство хороших людей.

— Это не оправдание, — отвечаю я.

— Нет. Не оправдание. Но объяснение.

За окном — решётка. За решёткой — небо. Серое, зимнее, равнодушное. Такое же небо было, когда я впервые вошёл в эту палату — как доктор. Таким же оно будет, когда меня вынесут отсюда — как труп.

Ничего не изменилось. И в этом — весь ужас.

Я умираю, а палата номер шесть останется. И Никита останется. И Хоботов. И другие — те, кто придёт после них.

Единственное, что я могу сделать — оставить эти записки. Может быть, кто-нибудь прочитает их. Может быть, кто-нибудь поймёт.

А может быть, и нет. Может быть, эти листки сожгут вместе с моим телом. Или выбросят на помойку. Какая разница?

Я пишу не для того, чтобы спастись. Я пишу, чтобы не умереть молча.

***

Записки эти нашёл санитар Никита, убирая палату после смерти Андрея Ефимыча. Он не умел читать, поэтому отнёс их доктору Хоботову.

Хоботов прочитал, пожал плечами и бросил бумаги в печь.

— Бред сумасшедшего, — сказал он. — Что ещё можно ожидать от человека, который кончил в палате номер шесть?

И занялся своими обычными делами.