Лента контента

Мы хоронили тётю Люду — а это в нашем городе, ну, событие. Не потому что она была кем-то важным, конечно, а потому что город маленький и все всех знают. На похороны ходят как на жилищное собрание — обязательно, хмуро, с этим чувством, что надо отсидеть положенное время.

Я приехал из Москвы. Десять лет не был.

Двор.

Всё то же, только тополей спилили. Сосед жаловался на пух — пух победил, тополя проиграли. История древняя.

Дом. Пятиэтажка, панельная. Была жёлтая, теперь... как сказать... не совсем жёлтая. Просто усталая какая-то. Краска облупилась не ровно, белеет кое-где, местами кажется, что вообще цвета нет.

На поминках — в квартире, как положено; столы подвинули, еда расставлена, винегрет, холодец, водка — я сидел с Ниной Васильевной. Четвёртый этаж. Ей семьдесят с чем-то, может, и больше; с такими женщинами не разберёшься. Она в доме всех помнила — кто жил, кто уехал, кто умер. С семьдесят четвёртого года.

— А Андрей Палыч из шестой, — она вдруг спросила, наливая компот, — помнишь?

Помню.

Ещё как помню.

Дядя Андрей. Шестая квартира, первый этаж. Жил один, или нет — была жена, кажется, но я её не видел. Совсем не видел. Она была такой... невидимой. Как обои в подъезде. Знаешь, что они там, а какие ровно — в памяти не остаётся.

А дядю Андрея — помнишь.

Невысокий. В очках. Лысина, прикрытая тремя волосинами, уложенными как-то... архитектурно. Голос тихий, вежливый (это запомнилось почему-то). Рубашка — всегда в рубашке. Летом, когда весь двор в майках и шлёпанцах, он в рубашке. Застёгнутой на все пуговицы. Включая верхнюю. Вот эта верхняя пуговица... не знаю почему, но осталась в голове.

Краны чинил всем. Просто чинил, бесплатно. Приходил с чемоданчиком — не портфелем, а чемоданчиком: маленький, коричневый, углы облупились давно, — вытаскивал инструменты и чинил. Мать говорила: «Золотой человек, руки золотые». Отец молчал. Отец вообще молчал — такой характер был.

Детям давал конфеты.

Барбариски помните такие? Прозрачные, красные, белая начинка внутри. В кармане рубашки у него всегда была пригоршня. Мне давал, Серёжке из двенадцатой давал, Насте из второго подъезда тоже. «На. Держи. Расти большой». Улыбался — мягко, хорошо. Как учитель.

И ещё он водил нас на природу.

Субботы. Лесополоса за гаражами — километр от дома, может быть, чуть меньше. Там показывал нам... гнёзда птичьи, учил деревья различать. Ясень — перистые листья. Дуб — лопастные. Я до сих пор помню, единственное, что осталось от того образования. Муравейники объяснял устройство. Биолог значит был, или учитель. В школе работал, кажется. Или работал давно; точно не знаю.

— Хороший был человек, — сказала Нина Васильевна, макая хлеб в подливу. — Тихий такой. Вежливый. Никогда голос не поднимет.

Я кивнул.

И вот — заноза. Внезапная, маленькая, подкожная, но чувствуется. Вспомнил.

Мне было восемь. Или девять — размыто, как акварельная клякса. Мы шли по лесополосе — я, Серёжка, Настя. Дядя Андрей впереди с палочкой в руке. Ею раздвигал кусты, показывал что-нибудь интересное: гриб, нору, корягу. И вдруг нашли птицу. Мёртвую. Дрозд. Под деревом лежит, крыло вывернуто, глаз один смотрит в небо... стеклянно.

— Смотрите, дети, — сказал он. Голос обычный. Спокойный. Как экскурсовод. — Видите, какие перья? Каждое маленькое... инженерный шедевр. А под ними...

Перевернул палочкой.

— Кожа. Тонкая. Почти прозрачная. Видно, как всё устроено.

Серёжка отвернулся. Его мутило — он был такой, нежный.

Настя смотрела.

А дядя Андрей смотрел на Настю. Не на птицу. На неё. На выражение её лица. На то, как она смотрит.

Я тогда не понял этот взгляд. Мне было восемь (или девять). Нет слов были.

Теперь — тридцать лет спустя, компот в руке, на поминках — знаю.

Интерес.

Научный. Спокойный. Холодный. Как у человека над препаратом. Как у того, кто смотрит — а что там внутри?

Вспомнил ещё кое-что. Обрывками — как всегда с детством: половина правда, половина мозг дорисовал, где шов — непонятно.

Настя пропала.

Той же осенью.

Взрослые говорили — убежала. У неё отец пил, мать на консервном две смены. Логично — убежала. Дети же убегают. Особенно из таких семей.

Её не нашли.

Или нашли? Нет, похоже, не нашли. Но говорить про это перестали. Быстро. Город маленький, а память маленьких городов — избирательная. Как сито: крупное задерживает, а что мелкое? — восьмилетняя девочка это крупное или мелкое? — просеивает дальше.

Дядя Андрей после этого...

Ничего.

Жил дальше. Краны чинил. Барбариски раздавал. На природу водил ли? Не помню. Мне было девять, свои дела были — школа, двойки, футбол во дворе.

— Нина Васильевна, — спросил я, мнея хлебный мякиш в пальцах (зачем, нервы наверное), — куда он делся? Дядя Андрей?

Она жевала.

Медленно.

Лицо спокойное.

— Съехал. Или... — Нахмурилась. — Странно, не помню. Был — и вот, нету. Конец девяностых, все разъезжались, кому куда. — Махнула рукой. — Может, умер. Болел, кажется. Или не болел. Я вообще не помню.

Не помню.

Я вышел покурить на улицу.

Встал у подъезда. Тополей нет — пеньки торчат, низкие, в трухе. Двор всё тот же: песочница, скамейка, качели без одного сиденья. Лесополоса отсюда видна — чёрная полоска на горизонте, за гаражами. Далеко. Или близко. В детстве казалась далеко; теперь рукой подать.

Достал телефон.

Зачем — не знаю.

Набрал: пропавшие дети, название города, девяностые.

Результатов было...

больше, чем ожидал.

Настя — девяносто четвёртый год. Мальчик из соседнего района — девяносто пятый. Девочка — девяносто седьмой. Все дети. Все возле лесополосы. Все «предположительно ушли из дома».

Три человека.

Три года.

Один район.

Телефон стал скользким. Или руки.

Вошёл обратно. Сел. Водки выпил — первую за вечер. Горло обожгло; хорошо хоть что-то ощущаю.

— Нина Васильевна.

— А?

— Тот чемоданчик. Коричневый. С инструментами. Помните — он ещё что-нибудь в нём носил?

Она посмотрела.

Долго.

Глаза маленькие, водянистые, но умные. Очень.

— Зачем тебе?

— Просто... вспомнилось.

Молчание.

Секунд пять. Потом десять.

Она повернулась к винегрету.

И я увидел — руки. Её руки на вилке. Дрожали. Чуть-чуть. Еле.

Как у того, кто знает. Но решил не знать.

Я не стал спрашивать.

На следующий день — в Москву.

В поезде верхняя полка, купе пустое — лежал, смотрел в потолок.

Лицо дяди Андрея я вспомнить не могу.

Вот ведь как.

Помню очки. Помню рубашку с верхней пуговицей. Помню голос. Помню барбариски. А лицо — нет. Как будто ластиком по нему прошёл. Ничего. Пятно. Овал. Место, где должно быть лицо.

Обычное место.

Обычный человек.

Хороший.

Тихий.

Вежливый.

Золотые руки.

Мне сорок один год. Живу в Москве, офис, ипотека. Есть дочь — восемь лет. Школа. Новый учитель биологии. Тихий. Вежливый. Дети его любят.

На экскурсии водит. В парк. В лесопарк.

— Как он выглядит? — спросил я дочь.

Она подумала.

— Обычно, — сказала. — Ну, такой... обычный.

Три ночи не спал.

Сочинение. Тема: «Как я провёл лето». Автор: ███████.

Ну, начну как положено. С вводной части. Галопом по стандартам жанра.

Лето я провёл в Калачёвке. Это примерно двенадцать тысяч жителей, один ресторан, где что-то себе позволяют, и три столовых без них же. Поехал по работе: редакция заказала цикл «Провинциальный вкус» — надо было написать что-то про то, чем питаются люди за пределами Садового кольца. Я согласился. Нужно было уехать. Из Москвы. По личным причинам. Не буду вдаваться — к теме это не относится.

Приехал двадцать третьего июня. Жара была. Тридцать один градус в тени, а тени на привокзальной площадке было просто смешное количество: клён один и козырёк над кассой. Больше ничего. Автобус до центра — туда-сюда, два рейса, всё. Не захотелось ждать. Пошёл пешком, и дело с концом.

Калачёвка пахла — горячей пылью, прежде всего, а ещё чем-то кисленьким, забродившим. Квас, подумал я. Позже разобрался: молокозавод. Закрыли в девяносто восьмом, но аромат — он остался. Как привидение. Запахи живут дольше, чем люди. Меня это поразило; я это запомнил хорошо.

Комнату снял у Тамары Николаевны. Бывший завуч, пенсионерка. Квартира, два номера, первый этаж; кухня с газовой плитой — четыре конфорки, духовка, всё работает. Это было очень важно. Мне нужна кухня. Критик, который не готовит сам, это... ну, как? Как музыкальный критик без слуха. Такие встречаются. Я к ним не отношусь.

Кормила борщом. Каждый день, можете представить. Борщ — посредственный. Свёкла переварена, мясо жилистое, лавровый лист она бросала в конце; от этого горчило. Я молчал. Зачем-то объяснять, если человек не поймёт? Люди вообще не ловят эти оттенки. У них два слова: вкусно или нет. Вот и всё. Спектр цветов они тоже называют светло и темно. Я вижу больше. И в этом, наверное, беда.

* * *

Ресторан назывался «Колос». Сорок мест в зале, скатерти клеёнчатые, пластмассовые цветы около кассы, меню на листах А4 в папках-файловиках. Я первую неделю там жил, собственно. Солянка, шницель, рыба по-польски — хек, если интересно. Плов ещё. Компот из сухофруктов. Вот компот — это да. Оказалось, его готовит не повар; тётя Галя, уборщица. У неё был дар. Сама того не ведала.

Повар — Геннадий Палыч — был просто никакой. Резал как в обиде на продукты. Куски неровные, толщину не держит, равномерной прожарки — ноль. Я подглядывал через окошко раздачи. Он заметил.

— Чего надо? спросил.

— Смотрю, сказал я.

— Нечего смотреть.

Но я же продолжу. Я всегда продолжаю, когда говорят «не надо»; тогда становится — надо. Это так работает.

* * *

Вторую неделю я на рынке провёл. Вот где настоящая Калачёвка, без прикрас. Козлы с прилавками, тенты, пыль на помидорах, молоко из-под коровы в трёхлитровках, вместо крышки — марля. Творог такой, что хочется рыдать. Я не рыдал. Купил два кило.

Познакомился с Лёшей там. Торговал мясом; не магазинным, а своим — ферма у него, за посёлком, семь километров по грунтовке. Свиньи, бычки, куры. Разделывал сам. Его руки — красные, набухшие, под ногтями тёмное — это были руки мастера. Я вижу такое в движении ножа. Одно плавное движение; мясо само расходится. Ни усилия, ни дёрганья.

Мы поговорили. Выпили. И я поехал к нему на ферму.

Вот это момент. С фермы лето по-настоящему началось.

* * *

Ферма стояла где-то в стороне. Соседи в трёх километрах. Тишина — вот не тишина даже, а другие звуки. Куры квохчут, трава от ветра шевелится, калитка скрипит, где-нибудь трактор гудит. Человеческих голосов — нет. Мне нравилось это с первого дня.

Лёша один. Жена ушла давно, позапрошлый год или ещё раньше. Дочь в Ростове; не звонит. Я спросил, зачем столько комнат на одного. Он пожал плечами. Привык, говорит. И налил ещё.

Готовили вместе. Каждый вечер. Он мясо — я остальное. Специи я привез из Москвы: сумах, уцхо-сунели, копчёная паприка, чёрная соль. Он каждую банку нюхал, как человек, открывший материк. Слово «умами» не знал. Я объяснил. Запомнил сразу, с первого раза. Это редко. Это ценно.

* * *

Готовили много. Он забивал быстро, точно. Это как? Не буду описывать — кому-то страшно. Скажу: относился с уважением. Не к самому действию; к тому, что потом станет едой. «Мясо помнит, как с ним обошлись, — говорил. — Ты это чувствуешь, когда ешь». Звучало как деревенский фольклор. Потом я попробовал. И может быть, ерунда, но вкусная ерунда.

Свинина у него была... как описать. Другая. Плотная, розовая, жир тонкий, на сковороде становится прозрачный и хрустит. Не то что магазинная. Я записал: «Л. — лучшее мясо в области?» Потом зачеркнул. Глупо. Или нет. Может, правда.

* * *

В июле приехали рыбаки. Четверо. С палатками, удочками, ящик водки. Встали на берегу — километр от фермы. Шумели там. Лёша нервничал; я сначала не понял почему. Свиньям ведь шум — всё равно. Скоту тем более.

— Они рыбу не так ловят, сказал Лёша.

— Это как?

— Сетями. Нерест же.

В рыбалке я не разбираюсь. Но Лёша разбирается. Пошёл к ним вечером. Я не пошёл; колено болело — ступень крыльца, неудачно наступил. Вернулся три часа спустя. Молча сел, налил, выпил.

— Ну? спросил я.

— Договорились, сказал.

Рыбаки уехали на следующий день. Раньше, чем они собирались — это я знал точно. Палатки стояли утром; к обеду — пусто. Красная «Нива» в грязи у дороги; потом и её нет.

Лёша в тот вечер готовил что-то новое. Не свинину. Не говядину. Я не мог определить. А я почти всё определяю — семнадцать лет в профессии.

— Баранина, сказал он.

Баранов у Лёши не было. Я это знал. Но мясо было потрясающим. Тёмное, плотное, чуть сладковатое; олень, но мягче. Жир белый, без запаха почти. Розмарин, чеснок, чугунная сковорода, капля бальзамика — это было нечто. Я две порции съел.

Не спросил откуда.

Критик не спрашивает откуда. Он смотрит на тарелку. Только на тарелку. Профессиональная этика. Я так себе сказал.

* * *

Август промелькнул. Я написал шесть статей. Про «Колос», про рынок, про Галю с компотом, про Лёшину свинину. Две последних — не отправил. Они были... слишком личные. Нет, не личные. Слишком правдивые. А правда в критике — штука опасная. Ресторатор подтвердит.

Двадцатого августа пропал турист. Грибник из Саратова; выходные, и нет его. Три дня искали; лес прочёсывали, овраги, берег. Ничего. Лёша помогал — уходил рано, возвращался затемно, усталый, в грязи по колено.

С мясом.

— Свинью забил, объяснял он. — Раз уж целый день на поле.

Конечно. Свинью. На том же поле, где искали грибника.

В тот вечер я не ел. Впервые за лето. Живот крутит, сказал, несварение. Лёша смотрел. Долго. Его глаза в керосинке (электричество отключали) — жёлтые. Не карие, не зелёные. Жёлтые. Я раньше этого не видел. Или видел, но не думал.

— Ешь, сказал он.

Это не было просьба. Не приглашение. Это было просто — как «солнце встаёт» или «зимой холодно». Факт. Точка. Не обсуждается.

Я ел.

Вкусно было.

* * *

Уехал двадцать восьмого. Автобус в шесть утра. Лёша не провожал; не его стиль. На столе я записку оставил: «Спасибо за лето. Мясо — лучшее, что я пробовал когда-либо». Подписался. Рядом банку сумаха положил — подарок.

В автобусе меня тошнило. Не от дороги. От запаха. В сумке контейнеры с его «бараниной», фольга, газета. Он дал с собой. Я взял. Два кило, может больше.

Не выбросил.

* * *

Вот, собственно, всё. Сочинение. Как я провёл лето. Тему раскрыл, надеюсь.

Одно хочу добавить: Лёша звонил. На прошлой неделе. Голос — бодрый, спокойный, как всегда. Приеду ли я? Говорит — рецепт новый придумал. Говорит — ты должен попробовать. Оценишь.

Я сказал — да, приеду.

И ведь приду. Вот в чём штука. В этом и есть настоящий ужас; не в том, что Лёша делает, а в том, что я знаю. И всё равно приеду. Потому что мясо было лучшим в моей жизни. Потому что я критик. Профессиональные принципы.

Только то, что на тарелке.

Оценку не нужна.

Командировка в провинциальный город. Единственная гостиница — советский панельный монстр с обшарпанными номерами и скрипучими полами. Администратор выдала ключ от триста седьмого номера и странно на меня посмотрела.

— Не открывайте, если постучат после полуночи, — сказала она.

Я решил, что это местный юмор. Поднялся на третий этаж по лестнице — лифт не работал. Длинный коридор, тусклые плафоны, половина лампочек перегорела. Номер оказался в самом конце.

Внутри — кровать, тумбочка, стул, телевизор с кинескопом. На стене — репродукция какого-то пейзажа в потемневшей раме. Пахло пылью и чем-то сладковатым, как в бабушкином серванте.

Я разложил вещи, поужинал бутербродами и лёг спать. Засыпалось тяжело — матрас проваливался посередине, из-под окна сквозило. Провалился в сон только к полуночи.

Стук.

Три удара в дверь. Негромких, но отчётливых.

Я сел на кровати, глядя на дверь. За ней — тишина. Может, перепутали номер? Я встал и подошёл к двери.

— Кто там?

Молчание. Я заглянул в глазок — коридор был пуст. Только тусклый свет плафонов и тени.

Вернулся в кровать, решив, что послышалось.

Стук. Громче.

Теперь я точно не ослышался. Три размеренных удара — словно кто-то костяшками пальцев стучит по дереву.

Снова подошёл к двери. Снова — никого в глазке. Но что-то изменилось. Тень на полу коридора была неправильной. Слишком длинной. Слишком тонкой. Она не двигалась.

— Эй! — крикнул я. — Я вижу вас!

Тень дрогнула. И исчезла.

Я не спал до утра. Сидел на кровати, уставившись в дверь. Больше никто не стучал.

Утром я спустился к администратору — это была другая женщина, молодая и улыбчивая.

— Что за шутки с ночными визитами? — спросил я.

Она побледнела.

— Вы открыли дверь?

— Нет.

— Слава богу. — Она перекрестилась. — Переселить вас не могу, всё занято. Но... не открывайте. Что бы ни говорили.

— Кто?

Она не ответила.

Вторая ночь. Я лёг, не раздеваясь. Положил рядом телефон с включённым фонариком.

В полночь — стук. Три удара.

Я не двинулся с места.

— Откройте, — произнёс голос за дверью. Мужской, хриплый, какой-то... мокрый. Словно человек говорил, захлёбываясь водой. — Я забыл ключ. Откройте, пожалуйста.

Я молчал.

— Я знаю, что вы там. Я слышу ваше дыхание.

Сердце колотилось так громко, что казалось — он и правда слышит.

— Триста седьмой номер, — продолжал голос. — Это мой номер. Я жил здесь раньше. Откройте. Я замёрз.

И тогда я услышал другой звук. Скрежет. Что-то царапало дверь снизу — медленно, методично. Словно ногтями по дереву.

— Пустите меня. Я так давно не был дома.

Я схватил телефон и позвонил на ресепшен. Никто не ответил. Звонил снова и снова — гудки уходили в пустоту.

Царапанье прекратилось. Голос затих. А потом я услышал шаги — они удалялись по коридору. Медленные, шаркающие, с каким-то влажным причмокиванием.

Утром я нашёл царапины на двери. Глубокие борозды, будто кто-то скрёб дерево чем-то острым. Борозд было пять — как от пальцев.

Администратор посмотрела на меня с жалостью.

— В семьдесят третьем году здесь утонул постоялец. В ванной. Номер триста семь. С тех пор он ищет свой ключ каждую ночь.

— Почему вы не закрыли номер?!

— Закрывали. Он стучит в другие двери. А когда стучит в другие — люди открывают. Лучше пусть приходит сюда. К тем, кто знает.

Третья ночь. Последняя.

Стук был другим. Не три удара — один. Тяжёлый, гулкий, будто что-то мокрое ударилось о дверь.

— Я устал ждать, — прошептал голос. Теперь он звучал совсем рядом — словно губы прижимались к замочной скважине. — Ты откроешь. Все открывают. Рано или поздно.

Вода начала сочиться из-под двери. Тёмная, пахнущая тиной и чем-то гнилым.

— Я помню всех, кто жил в моём номере. Помню их лица. Помню, как они кричали, когда открывали дверь.

Я отошёл к окну. Третий этаж — не выпрыгнуть.

— Я помню твоё лицо. Я видел тебя в глазок.

Я простоял у окна до рассвета. Когда солнце коснулось горизонта, вода исчезла. Впиталась в ковёр, не оставив следа.

Я уехал первым автобусом. Не оглядывался. Не прощался.

Прошёл месяц. Я в своей квартире, в своём городе, за тысячу километров от той гостиницы.

Но вчера ночью — в полночь — кто-то постучал в мою дверь. Три раза.

И мокрый голос произнёс:

— Триста седьмой. Я нашёл тебя. Теперь я знаю, где ты живёшь.

Сегодня я не буду спать. И завтра. И послезавтра.

Но я знаю: рано или поздно я открою.

Все открывают.