Лента контента

Вера нашла тетрадь третьего дня. Когда двигала холодильник — тот гудел, кстати, противно, как будто болел. За ним: обычная тетрадь, сорок восемь листов, клетка, обложка зелёная, мятая. Никакого имени. Никакого класса.

Просто тетрадь.

Она бы выбросила. Вместе с газетами девяносто второго года, огрызком карандаша, иконкой, прибитой гвоздём. Квартира досталась от троюродной тётки, которую видела раз в жизни (может, два раза?), на похоронах, кажется. Или нет, точно на похоронах — платье запомнила бы. Тётка умерла в январе. Оставила квартиру Вере, потому что больше, видимо, некому было.

Однушка. Первый этаж. Бирюлёво. Окна во двор, и они не открывались — разбухли ли, заколотили ли, Вера не разбиралась. Просто: окна закрыты. Точка.

Тетрадь сунула на подоконник и забыла.

Вспомнила через неделю. Вечер. Горячую воду отключили (опять эта традиция в районе), делать было нечего. Чайник грелся. За стеной — телевизор, звук металлический, дребезжащий, как из жестяной банки. Вера взяла тетрадь, села на табурет (стульев не было) и открыла.

Почерк.

Это зацепило её. Мгновение. Ровный, аккуратный, с нажимом, точно вдавленный в бумагу, буквы как солдатики — одного роста, на одном расстоянии друг от друга. Так пишут отличники. Или люди, которые очень, очень стараются выглядеть нормальными.

«Сочинение. Тема: Как я провёл лето.

Это лето было лучшим в моей жизни. Я провёл его с пользой, как и обещал себе ещё в мае.»

Вера усмехнулась. Школьная тоска — знакомая, как собственные старые сочинения. Про пионерлагерь, про огород у бабушки, про речку с пиявками.

«В июне я занимался коллекцией. Коллекция — это важно. Она требует терпения и внимательности. Нельзя торопиться. Нельзя брать первый попавшийся экземпляр — нужно выбирать. Я выбираю долго. Некоторые скажут — слишком долго. Но это потому, что они не понимают, что такое настоящее качество.»

Бабочки, подумала Вера. Может, марки? Хотя какие марки летом?

«Я научился ждать. Это оказалось самым трудным — труднее, чем всё остальное. Сидеть и смотреть. Не двигаться. Иногда часами. Но когда экземпляр подходящий — ты это чувствуешь сразу. По тому, как он двигается. По тому, как держит голову. По рукам.»

По рукам.

Вера перевернула страницу. Чайник щёлкнул — вскипел. Не встала.

«Июль был жарким. Я ходил к реке каждый день. Не купаться — я не люблю воду, она мне неприятна, всегда была неприятна, с детства, когда мама держала мою голову под краном за двойки. Я ходил наблюдать. У реки всегда есть кто-нибудь интересный.

Там я нашёл экземпляр номер четыре. Она сидела на берегу, одна, и читала книгу. Обложка — жёлтая. Мне понравились её руки. Тонкие. Когда она переворачивала страницы, я видел, как двигаются пальцы. Очень точные движения. Как у часового механизма.

Я подошёл. Спросил, какая книга. Она ответила. Я не запомнил название — это было неважно.»

Экземпляр номер четыре. Она.

Дёрнулось что-то в груди. Не страх. Ещё не совсем. Но то ощущение, что рано или поздно узнаёшь сам не зная как — когда смотрят из-за угла, а ты не обернулась, но шея уже знает, тело знает раньше головы. Это старое, древнее, от обезьян, наверное.

Холодок. Мерзкий. Под рёбрами слева.

«С четвёртым экземпляром я работал аккуратно. Не как с третьим — третий вышел грубо, я торопился, был нетерпелив, результат разочаровал. Разочарование — плохое чувство. Хуже злости. Злость проходит, а разочарование сидит в тебе, как заноза, и ноет. Четвёртый должен был стать лучше.

И стал.

Я пригласил её посмотреть мою коллекцию. Она согласилась. Люди почти всегда соглашаются, если ты улыбаешься правильно. Я долго учился улыбаться правильно — перед зеркалом, в ванной, когда никто не видит. Сначала получалось плохо. Мама говорила, что я похож на волка. Но теперь — хорошо. Теперь мне верят.»

Мама говорила, что я похож на волка.

Вера отложила тетрадь. Встала. Налила чай — руки не тряслись, и это удивило её, как что-то постороннее, будто наблюдала их со стороны, из другой комнаты, из другой жизни.

Вернулась. К тетради. Зачем? Потому что. Потому что нужно было дочитать. Есть такие тексты — не важно, хорошие они или нет, ты уже в них по колено, и бросить — значит оставить дверь открытой. В голове. Навсегда. Будешь лежать ночью и думать: а что там было дальше. А так прочитаешь и закроешь. Забудешь. Наверное.

«Август. Лучший месяц.

Я завершил коллекцию.

Девять экземпляров. Каждый — в отдельной коробке. Коробки я сделал сам, из фанеры. Ошкурил. Покрыл лаком — яхтенным, он не пахнет через сутки. Подписал каждую: дата, место, особые приметы. Всё как полагается. Порядок — это фундамент.

Девятый экземпляр я нашёл случайно. В электричке. Она ехала до Апрелевки — маленькая, тихая, в синем платье с белыми пуговицами. На коленях — пакет с яблоками. Зелёными. Я сел напротив и стал считать пуговицы. Семь.

Она не посмотрела на меня. И это было хорошо. Они не должны смотреть. Если смотрят — всё портится. Взгляд — это контакт, а контакт — это помеха, шум, и трудно объяснить почему, но это так.

На станции мы вышли вместе. Она — к переходу, я — следом. Не близко. Метрах в двадцати. Я умею держать дистанцию.

Яблоки рассыпались. Пакет порвался. Они покатились по асфальту — зелёные, пыльные, стукались друг о друга. Она наклонилась собрать. Я подошёл. Помог. Она сказала «спасибо» — голос как бумага, совсем тихий.

Потом мы шли по дороге. Тополя. Пыль. Жара давила на плечи, и тени от деревьев лежали на асфальте полосами — как решётка.

...

Дальше — не для сочинения.»

Дальше — не для сочинения.

Вера закрыла тетрадь.

Тишина.

Не та, что привычная — мягкая, фоновая, как вата. Другая. Как когда кто-то рядом перестал дышать. Намеренно.

Телевизор за стеной замолчал. Или показалось.

Она посмотрела на обложку. Зелёная. Мятая. Ни имени, ни класса. Ничего.

Но на обратной стороне — раньше не видела, точно не видела, запомнила бы — карандашом, мелко, почти стёртое:

«Кв. 1. Для новой жилицы.»

Квартира номер один.

Её квартира.

Тетрадь выпала. Упала раскрытой — на последней странице, которую Вера пропустила, потому что листы слиплись, и она не заметила, не проверила, а нужно было.

На последней странице — тот же почерк. Ровный, аккуратный, вдавленный в бумагу. Буква к букве, солдатик к солдатику:

«Десятый экземпляр я ещё не нашёл. Но я знаю, где она будет жить. Я оставлю ей эту тетрадь и подожду. Я умею ждать. Я писал об этом выше.

Она прочитает. Испугается. Пойдёт проверять дверь — заперта ли. Дверь заперта. Окна — не открываются.

А потом — услышит.»

Батарея щёлкнула. Металл расширялся от тепла.

Или не от тепла.

Вера стояла посреди кухни, в квартире на первом этаже, с дверью, которую не помнила, запирала ли, с окнами, которые не открываются, и смотрела на тетрадь.

Потом — услышала.

За стеной. Не телевизор. Голос. Негромкий, размеренный, с нажимом — как диктует учитель, или как человек, который долго репетировал эту фразу и наконец произносит её вслух:

«Сочинение. Тема: Как я провёл осень. Начну с октября — с того дня, когда она наконец прочитала тетрадь.»

Чайник остыл.

Впрочем, он и горячим был ни к чёрту.

Сочинение. Тема: «Как я провёл лето». Автор: ███████.

Ну, начну как положено. С вводной части. Галопом по стандартам жанра.

Лето я провёл в Калачёвке. Это примерно двенадцать тысяч жителей, один ресторан, где что-то себе позволяют, и три столовых без них же. Поехал по работе: редакция заказала цикл «Провинциальный вкус» — надо было написать что-то про то, чем питаются люди за пределами Садового кольца. Я согласился. Нужно было уехать. Из Москвы. По личным причинам. Не буду вдаваться — к теме это не относится.

Приехал двадцать третьего июня. Жара была. Тридцать один градус в тени, а тени на привокзальной площадке было просто смешное количество: клён один и козырёк над кассой. Больше ничего. Автобус до центра — туда-сюда, два рейса, всё. Не захотелось ждать. Пошёл пешком, и дело с концом.

Калачёвка пахла — горячей пылью, прежде всего, а ещё чем-то кисленьким, забродившим. Квас, подумал я. Позже разобрался: молокозавод. Закрыли в девяносто восьмом, но аромат — он остался. Как привидение. Запахи живут дольше, чем люди. Меня это поразило; я это запомнил хорошо.

Комнату снял у Тамары Николаевны. Бывший завуч, пенсионерка. Квартира, два номера, первый этаж; кухня с газовой плитой — четыре конфорки, духовка, всё работает. Это было очень важно. Мне нужна кухня. Критик, который не готовит сам, это... ну, как? Как музыкальный критик без слуха. Такие встречаются. Я к ним не отношусь.

Кормила борщом. Каждый день, можете представить. Борщ — посредственный. Свёкла переварена, мясо жилистое, лавровый лист она бросала в конце; от этого горчило. Я молчал. Зачем-то объяснять, если человек не поймёт? Люди вообще не ловят эти оттенки. У них два слова: вкусно или нет. Вот и всё. Спектр цветов они тоже называют светло и темно. Я вижу больше. И в этом, наверное, беда.

* * *

Ресторан назывался «Колос». Сорок мест в зале, скатерти клеёнчатые, пластмассовые цветы около кассы, меню на листах А4 в папках-файловиках. Я первую неделю там жил, собственно. Солянка, шницель, рыба по-польски — хек, если интересно. Плов ещё. Компот из сухофруктов. Вот компот — это да. Оказалось, его готовит не повар; тётя Галя, уборщица. У неё был дар. Сама того не ведала.

Повар — Геннадий Палыч — был просто никакой. Резал как в обиде на продукты. Куски неровные, толщину не держит, равномерной прожарки — ноль. Я подглядывал через окошко раздачи. Он заметил.

— Чего надо? спросил.

— Смотрю, сказал я.

— Нечего смотреть.

Но я же продолжу. Я всегда продолжаю, когда говорят «не надо»; тогда становится — надо. Это так работает.

* * *

Вторую неделю я на рынке провёл. Вот где настоящая Калачёвка, без прикрас. Козлы с прилавками, тенты, пыль на помидорах, молоко из-под коровы в трёхлитровках, вместо крышки — марля. Творог такой, что хочется рыдать. Я не рыдал. Купил два кило.

Познакомился с Лёшей там. Торговал мясом; не магазинным, а своим — ферма у него, за посёлком, семь километров по грунтовке. Свиньи, бычки, куры. Разделывал сам. Его руки — красные, набухшие, под ногтями тёмное — это были руки мастера. Я вижу такое в движении ножа. Одно плавное движение; мясо само расходится. Ни усилия, ни дёрганья.

Мы поговорили. Выпили. И я поехал к нему на ферму.

Вот это момент. С фермы лето по-настоящему началось.

* * *

Ферма стояла где-то в стороне. Соседи в трёх километрах. Тишина — вот не тишина даже, а другие звуки. Куры квохчут, трава от ветра шевелится, калитка скрипит, где-нибудь трактор гудит. Человеческих голосов — нет. Мне нравилось это с первого дня.

Лёша один. Жена ушла давно, позапрошлый год или ещё раньше. Дочь в Ростове; не звонит. Я спросил, зачем столько комнат на одного. Он пожал плечами. Привык, говорит. И налил ещё.

Готовили вместе. Каждый вечер. Он мясо — я остальное. Специи я привез из Москвы: сумах, уцхо-сунели, копчёная паприка, чёрная соль. Он каждую банку нюхал, как человек, открывший материк. Слово «умами» не знал. Я объяснил. Запомнил сразу, с первого раза. Это редко. Это ценно.

* * *

Готовили много. Он забивал быстро, точно. Это как? Не буду описывать — кому-то страшно. Скажу: относился с уважением. Не к самому действию; к тому, что потом станет едой. «Мясо помнит, как с ним обошлись, — говорил. — Ты это чувствуешь, когда ешь». Звучало как деревенский фольклор. Потом я попробовал. И может быть, ерунда, но вкусная ерунда.

Свинина у него была... как описать. Другая. Плотная, розовая, жир тонкий, на сковороде становится прозрачный и хрустит. Не то что магазинная. Я записал: «Л. — лучшее мясо в области?» Потом зачеркнул. Глупо. Или нет. Может, правда.

* * *

В июле приехали рыбаки. Четверо. С палатками, удочками, ящик водки. Встали на берегу — километр от фермы. Шумели там. Лёша нервничал; я сначала не понял почему. Свиньям ведь шум — всё равно. Скоту тем более.

— Они рыбу не так ловят, сказал Лёша.

— Это как?

— Сетями. Нерест же.

В рыбалке я не разбираюсь. Но Лёша разбирается. Пошёл к ним вечером. Я не пошёл; колено болело — ступень крыльца, неудачно наступил. Вернулся три часа спустя. Молча сел, налил, выпил.

— Ну? спросил я.

— Договорились, сказал.

Рыбаки уехали на следующий день. Раньше, чем они собирались — это я знал точно. Палатки стояли утром; к обеду — пусто. Красная «Нива» в грязи у дороги; потом и её нет.

Лёша в тот вечер готовил что-то новое. Не свинину. Не говядину. Я не мог определить. А я почти всё определяю — семнадцать лет в профессии.

— Баранина, сказал он.

Баранов у Лёши не было. Я это знал. Но мясо было потрясающим. Тёмное, плотное, чуть сладковатое; олень, но мягче. Жир белый, без запаха почти. Розмарин, чеснок, чугунная сковорода, капля бальзамика — это было нечто. Я две порции съел.

Не спросил откуда.

Критик не спрашивает откуда. Он смотрит на тарелку. Только на тарелку. Профессиональная этика. Я так себе сказал.

* * *

Август промелькнул. Я написал шесть статей. Про «Колос», про рынок, про Галю с компотом, про Лёшину свинину. Две последних — не отправил. Они были... слишком личные. Нет, не личные. Слишком правдивые. А правда в критике — штука опасная. Ресторатор подтвердит.

Двадцатого августа пропал турист. Грибник из Саратова; выходные, и нет его. Три дня искали; лес прочёсывали, овраги, берег. Ничего. Лёша помогал — уходил рано, возвращался затемно, усталый, в грязи по колено.

С мясом.

— Свинью забил, объяснял он. — Раз уж целый день на поле.

Конечно. Свинью. На том же поле, где искали грибника.

В тот вечер я не ел. Впервые за лето. Живот крутит, сказал, несварение. Лёша смотрел. Долго. Его глаза в керосинке (электричество отключали) — жёлтые. Не карие, не зелёные. Жёлтые. Я раньше этого не видел. Или видел, но не думал.

— Ешь, сказал он.

Это не было просьба. Не приглашение. Это было просто — как «солнце встаёт» или «зимой холодно». Факт. Точка. Не обсуждается.

Я ел.

Вкусно было.

* * *

Уехал двадцать восьмого. Автобус в шесть утра. Лёша не провожал; не его стиль. На столе я записку оставил: «Спасибо за лето. Мясо — лучшее, что я пробовал когда-либо». Подписался. Рядом банку сумаха положил — подарок.

В автобусе меня тошнило. Не от дороги. От запаха. В сумке контейнеры с его «бараниной», фольга, газета. Он дал с собой. Я взял. Два кило, может больше.

Не выбросил.

* * *

Вот, собственно, всё. Сочинение. Как я провёл лето. Тему раскрыл, надеюсь.

Одно хочу добавить: Лёша звонил. На прошлой неделе. Голос — бодрый, спокойный, как всегда. Приеду ли я? Говорит — рецепт новый придумал. Говорит — ты должен попробовать. Оценишь.

Я сказал — да, приеду.

И ведь приду. Вот в чём штука. В этом и есть настоящий ужас; не в том, что Лёша делает, а в том, что я знаю. И всё равно приеду. Потому что мясо было лучшим в моей жизни. Потому что я критик. Профессиональные принципы.

Только то, что на тарелке.

Оценку не нужна.