Лента контента

Артём переехал в квартиру на Васильевском в конце ноября. Когда переехал, особенно не выбирал время — просто когда выписался из общаги и нужно было куда-то идти. В это время года Петербург разваливается окончательно. Утонул в той особенной темноте, которая приваливает в четыре часа дня и держит в тисках до самой весны, не давая передышки.

Квартира досталась по наследству. От двоюродной бабки, Людмилы Сергеевны. Видел её в жизни дважды, может, один раз. Нотариус передал ключи с таким выражением лица, будто сочувствует. Артём не обратил внимания тогда. Сейчас, оглядываясь назад, многое заметил бы совсем иначе.

В коридоре стояло зеркало.

Высокое, в раме из потемневшей от времени бронзы с причудливыми завитками. В описи имущества его не было. Артём проверил документы трижды, медленно, внимательно, строка за строкой, пункт за пунктом — как будто нотариус мог ошибиться где угодно, но только не в этом зеркале. Два стула деревянных — были. Комод красного дерева с выдвижными ящиками — был. Зеркало в бронзовой раме, стоящее у входной двери — его не было в бумагах.

Пропустил нотариус, вот и всё, решил Артём.

На третий день случилось первое. Утро, он идёт мимо зеркала в ванную, и краем глаза — какое-то движение. Есть ощущение, что время сдвинулось. Его отражение задержалось. На мгновенье он уже прошёл мимо, а в зеркале его фигура ещё стоит, будто не спешит следовать за ним. Артём вернулся, посмотрел прямо, в лоб. Просто отражение. Помятое лицо, щетина, под глазами синие круги, как после пьянки.

Сна не хватает, вот и видит чёрт что, вот и всё.

Соседка Валентина Игоревна — под восемьдесят три года, а память как у ястреба, острая и беспощадная — принесла банку варенья. На пороге остановилась, посмотрела в коридор, и лицо её вдруг напряглось.

— Это зеркало откуда ты взял? — спросила она, и банка в её руках дрогнула, как от холода.

— Стояло здесь. Бабушкино, видимо. От Людмилы Сергеевны досталось.

— Людмила Сергеевна все зеркала замуровала, — тихо сказала соседка. — В девяносто восьмом году. Гипсом залила, обоями заклеила. Я сама видела, лично видела.

— Зачем ей это понадобилось?

Варенье поставила на тумбочку медленно, осторожно. Потом перекрестилась. Не демонстративно, не для показа. По-настоящему, как крестятся люди, которые реально боятся чего-то, что живёт не в их доме.

— Она говорила, что зеркала помнят. Лица запоминают. И потом показывают не тех.

Артём вежливо проводил соседку. Старческие суеверия — нормальное дело для коммунального дома, где половина жильцов столько же лет, сколько советской власти было, может, даже больше.

Но вечером, когда чистил зубы перед сном, посмотрел в маленькое зеркальце над раковиной — своё собственное, привезённое из старой квартиры. И там, в глубине, за его плечом — стоит кто-то. Не тень, не игра света от крана. Силуэт. Чётко видно. Женский.

Развернулся резко.

Никого в ванной.

Снова в зеркало. Пусто. Только его помятая физиономия да белая плитка позади.

...

Прошла неделя, может быть, чуть больше. Артём стал замечать, что в коридорном зеркале всё не совпадает с действительностью. Не его отражение — с ним всё в норме, конечно. Но фон. Обои в зеркале были совсем другие. Паттерн не совпадал, цвет был не совсем такой, оттенок явно от другой эпохи. Подносил руку к стеклу — рука отражалась нормально, чётко, как положено. Но за ней, в комнате... комната была совсем не его комната. Ковёр на полу, старая вешалка, время явно было другое.

Ночью проснулся от звука.

Тихий, ритмичный стук. Не из стены — из коридора. Встал, включил свет дрожащей рукой. Пошёл туда босиком, паркет под ногами холодный.

Зеркало на месте. Но отражает оно не его коридор.

В зеркале был видно совсем другой коридор. Обставлен иначе — вешалка другая, ковёр на полу, и — женщина. Пожилая, в чёрном платье, спиной к нему стояла и медленно поднимала руку. Медленно, как во сне, как марионетка на нитках. Словно стучит по стеклу изнутри, просит выпустить, или зовёт.

Стук.

Стук.

Стук.

Артём не мог даже дышать. Ноги вросли в паркет, как корни дерева. Женщина начала поворачиваться к нему, и вот её плечо, вот затылок, вот сейчас покажется лицо, и...

Закричал. Рывком обратно в комнату, в кровать, одеяло через голову. Руки были как из студня, дрожали.

Утром накинул одеяло на зеркало, завязал углы как получилось. Днём позвонил знакомому, попросил помочь вынести чёртову вещь из коридора. Они попытались поднять её вместе. Зеркало не двигалось ни на миллиметр. Физически не тяжёлое особенно — просто было такое ощущение, будто оно сросшееся со стеной, приросло намертво. Знакомый попробовал раму поддеть монтировкой — бронза не поддалась, ни звука, ни трещины, ничего. Потом они били по стеклу молотком. Глухой, мёртвый звук, как по камню, как по чугуну, не как по стеклу совсем.

— Может, специалистов вызвать? Строителей какого-нибудь?

— Да. Наверное, нужно.

Строители не приехали. Первый позвонил за час до сметы — отменяет. Второй не поднимал трубку, просто молчал. Третий доехал до подъезда, позвонил из домофона и сказал невнятно: «Извини, брат, не смогу. Личные обстоятельства». Артём смотрел в окно на улицу. Мужик стоял внизу и смотрел вверх, прямо на его окна, долго смотрел, как будто ищет что-то. Потом быстро ушёл, почти бежал.

Ночью одеяло упало.

Артём лежал в темноте и слышал, как оно медленно сползло по стеклу — мягкий, тихий шелест ткани, как шепот. Лежал в кровати и не вставал, не подходил к коридору, не смотрел туда. Ждал утра.

Когда вышел из спальни — в коридорном зеркале стоял молодой парень.

Лет на десять младше, чем Артём сейчас. В куртке, которую он выбросил ещё давно, кажется, в девяносто пятом. И на лице у парня — чистый, нечеловеческий страх. Как будто он смотрит на привидение, на что-то невозможное и ужасное.

Позвонил Валентине Игоревне.

— Как твоя бабушка — то есть, как Людмила Сергеевна зеркала замуровала? Что она ровно делала?

Долгая пауза. Потом голос, уже не её обычный голос:

— Она говорила, что это не помогло. Не помогло вообще. Что они всё равно помнят. Просто перестают показывать живым. Перестают показывать. Но не перестают смотреть.

Положил трубку.

Посмотрел в коридор.

В зеркале был пуст коридор. Пусто и холодно. Артём стоял прямо перед стеклом — и его там не было. Совсем.

Только коридор, и обои, и дверь, и в конце, у дальней стены — кошка. Рыжая, с рваным ухом, как после драки. Кошки у Артёма нет. И никогда не было. У бабушки, насколько он знал, тоже.

Кошка в зеркале смотрела прямо на него.

Медленно моргала, как будто что-то решала.

Марина переехала на Новокосинскую в сентябре. Квартира — убитая однушка в панельке, но своя. Ипотека, двадцать лет, зарплата медсестры — и вот она стоит перед ней, эта проблема на два десятилетия. Сын Тёма, пять лет. Бывший муж в Туле. Не звонит.

Тёма адаптировался быстро. Бегал по комнате, расставлял солдатиков, вступал с ними в разговоры. Обычный ребёнок.

Вторая неделя. На вторую неделю.

Марина мыла посуду — просто мыла, думала о чём-то своём — когда из комнаты услышала голос сына. Не игровой. Не тот, которым Тёма озвучивал солдатиков, а... другой. Обычный. Разговорный просто.

— А ты тут давно живёшь?

Тишина.

— А почему не уезжаешь?

Марина вытерла руки и заглянула. Тёма сидит на полу спиной к двери, прижался к углу между стеной и шкафом. Смотрит в угол. Он пуст — пыль, обои в цветочек, плинтус с трещиной, больше ничего.

— С кем ты разговариваешь?

— С дядей.

— Каким дядей?

— Который стоит. В углу. Он высокий. У него пиджак... коричневый. И очки.

Марина присела рядом. Посмотрела в угол. Пусто. Никого. Только пыль и плохие обои.

— Там никого нет, Тёмочка.

— Есть. Просто... ты здесь. Он стесняется. Ты уйдёшь — он опять будет.

Воображаемый друг. Марина это знала — после развода, нормально. Дети придумывают себе компаньонов, компенсируют отсутствие. Психолог в поликлинике согласилась: да, бывает, это пройдёт.

Но нет. Не прошло.

Каждый вечер, примерно с семи до восьми, Тёма садился в угол и разговаривал. Марина стала записывать — на всякий случай, для психолога, может быть, пригодится.

«Дядя говорит, что раньше тут была другая мебель. Большой стол и буфет».

«Дядя говорит, его зовут Геннадий Палыч. Он тут жил».

«Дядя говорит, сердце болело. Сильно-сильно. Потом перестало».

«Он грустный. Никто его не навещает. Я сказал, что навещаю. Он улыбнулся».

Марина начала... волноваться? нервничать? что-то дёрнулось в груди, дёрнулось жестко. Имя. Отчество. Слишком конкретно для пятилетнего. Где он это услышал? От кого? Спросила соседей на площадке. Женщина с третьего этажа, пожилая, что-то там вспоминала, старалась вспомнить:

— Геннадий Палыч Самохвалов, да. Жил в вашей квартире. Один. Инженер. Тихий такой. Умер давно — лет десять, может быть. Сердце.

В животе упало что-то.

— А как выглядел?

— Высокий. Худой. Очки носил. Всегда в пиджаке, даже дома. Коричневый, вельветовый.

Марина пришла домой, села на кухне. Руки. Они трясли́сь. Совпадение? Тёма мог услышать откуда? Две недели они тут — с соседями не общался, ни разу её не видела, чтобы разговаривал.

Интернет. Поискала базу жильцов — ничего нет. Потом вспомнила — при покупке риелтор папку дал, там документы, договоры всякие. Рылась час, может быть больше, нашла. Среди бумаг — свидетельство о смерти предыдущего собственника. Самохвалов Геннадий Павлович. Дата смерти — 14 октября 2013 года. Причина: острая сердечная недостаточность.

В папке — фотография. Паспортного формата. Мужчина шестидесяти лет, примерно. Высокий. Худой. Очки. Коричневый вельветовый пиджак.

Марина закрыла папку и не стала больше смотреть.

Из комнаты доносился голос Тёмы:

— Геннадий Палыч, вам не скучно тут стоять?

Пауза.

— Может, сядете?

Молчание.

— Ладно. Я завтра машинку принесу. Покажу вам.

Марина подошла к двери. Заглянула. Тёма лицом к углу, на полу сидит. В углу — пусто. Но... воздух там. Он плотнее. Как будто что-то занимает место, но невидимое, но оно есть, оно точно есть.

Холодно. Только там. Она поднесла руку — проверила. Остальное нормально. Угол — на пять, может, градусов холоднее.

— Тёма, ужинать пора.

— Сейчас. Я прощаюсь.

Он повернулся к углу, помахал рукой.

— До завтра, Геннадий Палыч.

И тихо — очень тихо — Марина услышала. Звук. Из ниоткуда и отовсюду сразу. Вздох. Старый, очень старый, усталый вздох. Как будто кто-то очень долго дышал, а потом выдохнул, выдохнул и облегчился.

Марина схватила Тёму за руку.

На кухню.

Ночью не спала. Лежала, слушала. В три часа — она смотрела на телефон, в три ровно — из комнаты шаги. Медленные, тяжёлые. Из угла к двери. От двери в угол. Туда, сюда. Туда, сюда.

Тёма спал рядом, не просыпался.

В четыре шаги прекратились. На рассвете Марина вошла в комнату. На полу в углу — следы. Нечёткие, размытые, как от человека, который стоял и переминался, переминался, долго-долго. Мужские ботинки. Большой размер.

Марина протёрла пол. Отвела Тёму в сад. Поехала в церковь, купила свечи и ладан. Обошла квартиру, молилась — не верила, просто молилась, читала молитвы, какие помнила, какие в памяти всплыли.

Вечер. Тёма в углу.

— Геннадий Палыч, а почему вы сегодня далеко стоите?

Пауза.

— Вам от свечек плохо? Я маме скажу, чтобы не зажигала.

Марина стоит в дверях. Плачет. Беззвучно. Не от страха. От понимания. В углу её квартиры стоит мёртвый человек. Её сын — единственный, кто его видит.

Или единственный, кого он пока видеть позволяет себе.

Антон купил квартиру на вторичке — дёшево, срочная продажа. Район так себе. Зато метро рядом, потолки три двадцать, балкон выходит во двор, а не на проспект. Риелтор почему-то торопился. Документы оформили за неделю.

Прежние хозяева оставили мебель. И посуду. И одежду в шкафах — мужскую, женскую, аккуратно развешенную, как будто люди вышли на минуту и вот, забыли, что они тут жили. Антон позвонил риелтору, спросил: может, забрать их вещи? Риелтор ответил — выбрасывайте, им не нужно, не приезжали за это время, значит и не нужно. Голос у него был торопливый, какой-то скользкий; Антон подумал про мыло в чужой ванной, почему-то это сравнение первым пришло в голову.

Выбросил почти всё. Мебель — на помойку, она была древняя. Одежда — в контейнер благотворительности. Посуду оставил. Лень было покупать новую, и вообще, посуда посуде рознь, может быть, эта неплохая.

И фотографию.

Она висела в коридоре, над тумбочкой для обуви. Чёрно-белый снимок; рамка деревянная, потемневшая, как долго она тут висела. Групповой портрет: человек двадцать стоят перед зданием — то ли школа, то ли больница, окна большие, полукруглые такие. Люди одеты странно. Не то чтобы старомодно; Антон мод не разбирал. Но как-то не так, вот. Одинаково. Все в тёмном. Женщины в платках. Мужчины — улыбаются? Нет. Без улыбок.

Он захотел снять фотографию.

Рамка не снималась.

Ничего не вышло. Антон потянул — держится, прилипла что ли. Поддел отвёрткой — штукатурка посыпалась, кусок обоев отошёл, а рамка остаётся на месте, наглая такая. Поддел сильнее, отковырял прилично, и вот — под штукатуркой ещё одна рамка. Вернее, продолжение. Как будто фотография не повешена, а вмурована. Вросла в стену.

Антон инженер, рационалист. В бога не верит, в чёрта тоже; максимум верит в бюрократию. Решил: предыдущие хозяева зачем-то вмуровали, может там тайник, может просто дурацкий дизайнерский приём, который казался им хорошей идеей в два часа ночи. Оставил фотографию и замазал штукатурку белилами.

Три дня жил нормально.

На четвёртый — заметил.

Людей стало девятнадцать.

Е раньше не считал, зачем? Но теперь подошёл, остановился. Посчитал. Девятнадцать. В крайнем ряду справа пробел — пустое место между женщиной в платке и мужчиной в пиджаке. Кто-то стоял, потом ушёл. Фотография цельная, следов ретуши нет; Антон светил фонариком — ни склеек, ни замазки, ничего.

Подумал: ну, может, их и было девятнадцать, а я ошибся. Считать до двадцати он умел, но спорить с собственной памятью — занятие бессмысленное. Зачем ей верить?

Через неделю стало восемнадцать.

Вот тут Антон напрягся.

Больше чем напрягся. Стоит перед фотографией с кружкой чая (чай давно холодный; впрочем, горячим был — мягко сказать — дрянной; Антон не умел заваривать), пялится. Восемнадцать. Два пробела теперь. Справа один, слева один. Две дыры в групповом портрете, как выбитые зубы, да.

Сфотографировал на телефон. Пересчитал по фото. Восемнадцать.

Следующим утром открыл в телефоне — восемнадцать. Подошёл к стене — семнадцать.

«Ладно, — сказал вслух, — ладно.»

Не знал, кому говорит и что именно обозначает это «ладно», но по груди разлилось облегчение. Ненадолго.

Начал считать каждый день. Записывал в блокнот, как полный идиот; как герой фильма, который ещё не смекнул, что он герой.

Семнадцать. Шестнадцать. Пятнадцать.

Минус один каждый день.

Исчезали без логики: то с краю, то из середины, в животе как-то вздрагивало. Фотография перестраивалась — оставшиеся смещались, заполняли пробелы, как будто никого и не стояло. Но лица не меняются, одни и те же лица, только теснее друг к другу, ближе.

Попробовал закрасить. Купил краску белую, кисть. Нанёс слой толстый. Высохла. Утром проступила сквозь краску, как будто её и не было, чистая такая, чёткая, как новая.

Двенадцать.

Позвонил риелтору. Номер не обслуживается. Нашёл агентство — закрыто, на двери объявление «Переехали», нового адреса нет. Пробил хозяев через Росреестр — выписка пришла, имена есть, а телефонов нет, адреса — не указаны.

Девять.

Перестал ночевать в квартире. Спал у друга, потом у родителей, потом в хостеле. Приходил только утром — проверить. Считал. Записывал в тот же блокнот.

Семь. Пять. Четыре.

Три на фотографии. Стоят перед зданием — школа там или больница, неважно. Женщина в платке, мужчина в пиджаке, и между ними кто-то совсем маленький; ребёнок, кажется. Или не ребёнок; масштаб странный, может человек дальше стоит от камеры.

Два.

Один.

Вчера остался один. Мужчина. Стоит в центре перед зданием, один такой. Лицо — размытое, как будто пошевелился при съёмке. Или не совсем лицо.

Антон долго смотрел. Долго.

Потом понял.

Мужчина на фотографии одет точно как он. Те же джинсы. Та же серая толстовка с капюшоном. Те же кроссовки — белые, с чёрной полосой. Антон купил их в прошлом месяце.

Посмотрел на собственные ноги.

Посмотрел на фотографию.

Мужчина на снимке повёрнут иначе, чем была секунду назад его голова. На три градуса, что ли. В сторону Антона. Как будто он тоже смотрит.

Сегодня не пошёл проверять.

Сидит в хостеле, третий ярус, жуёт пиццу холодную и думает: если завтра на фотографии никого не останется — что? Последний ушёл?

Или последний пришёл?

Три месяца. Столько времени Олег и Катя потратили на поиск няни. Соне исполнилось восемь месяцев, Кате пора было выходить на работу, а бабушки жили, ну, далеко — что тут говорить. Обзвонили агентства, просмотрели сотню анкет (может, даже больше), но никто. Одна постоянно опаздывала, другая вызвала подозрение — не то чтобы она была странной, просто... странной. Третья запросила сумму, которую они не потянули бы и полгода.

Объявление нашлось на сайте древнем, из тех, что кажутся пережитками 2008 года, когда интернет был неприятным и медленным. «Нянечка. 0-3 года. Рекомендации. Звоните». Номер, имя — Зинаида Петровна. Просто, по-старомодному. Катя позвонила.

Голос на другом конце — пожилой, женский, какой-то спокойный, располагающий, из тех, что вызывают в воображении чай и тихие субботние дни. Встречу назначили быстро.

Семь утра. Олег глянул на часы, когда раздался звонок — ровно семь ноль-ноль. Аккуратно до странности.

Пожилая женщина; шестидесяти пяти лет, может, чуть больше. Тёмное пальто, чистое, аккуратное. Седые волосы в пучке. Руки — сухие, ухоженные. Говорила немного, по делу, без лишних слов.

— Кормление?
— По требованию.
— Аллергии?
— Нет.
— Я семь до семи. Двенадцать часов. Оплата в конце недели.

Сумма была смешной — просто смешно низкой. Олег переспросил. Зинаида Петровна встретила его взглядом и сказала:

— Мне деньги не нужны. Мне нужен ребёнок.

Странная фраза. Но Катя интерпретировала её своим образом: одинокая женщина, любит детей, нужна ей занятость. Бывает ведь. Люди странные, но не опасные.

Первая неделя прошла идеально. Соня вообще не плакала — представляешь? Ела по расписанию, спала крепко. Зинаида Петровна справлялась безупречно: бутылочки стерилизованы до блеска, пелёнки сложены идеально, в квартире чистота.

Но странности начали накапливаться.

За двенадцать часов — ни разу не ела. Ни разу. Катя предлагала: чай, обед, перекус. Всё отказ. Вежливый, но твёрдый.

— Дома ем, — говорила она.

Туалет тоже. Двенадцать часов в квартире — и никогда. Катя не спрашивала (неловко же), но это странно. Это неестественно.

Сидела? Ни разу. Весь день на ногах. Катя установила камеру в детской (предупредила няню, та кивнула равнодушно, даже не спросила почему). Вечерами просматривала записи. Двенадцать часов. Зинаида Петровна стояла у кроватки. Просто стояла. Не ходила туда-сюда, не переминалась с ноги на ногу, не было этой привычной усталости, которая накапливается после стояния. Нет. Руки сложены перед собой — как на молитве, или просто сложены — взгляд на ребёнке.

Когда Соня плакала, брала её, качала, клала обратно. И снова стояла. И смотрела.

Двенадцать часов. Неподвижно.

— Это ненормально, — сказал Олег.

— Хорошая няня. Соня спокойна, — ответила Катя.

— Человек не может двенадцать часов не двигаться. Это физически невозможно.

— Может, когда мы не видим... может, как-то отдыхает?

— Камера работает без перерыва. Я перемотал. Она не двигается. Вообще.

Олег начал копать. Позвонил в агентство, номер которого значился на сайте. Номер не существовал. Нашёл название — «Добрые руки». Поискал в интернете. Закрыли в 2013 году. Сайт не обновлялся с 2012-го. С 2012-го! Это было давно.

Он пошёл дальше. При встрече Зинаида Петровна оставила паспортные данные — Катя записала. Олег пробил через знакомого в полиции. Не совсем законно, конечно, но обстоятельства.

Ответ пришёл вечером. Олег прочитал и сел на пол в коридоре.

Шестакова Зинаида Петровна. 1948 года рождения. Умерла 3 марта 2011 года. Городская клиническая больница №15. Инсульт. Похоронена на Хованском кладбище.

Четырнадцать лет назад.

Показал Кате. Она побледнела.

— Может, совпадение. Другая Шестакова.

— Дата рождения одинаковая. Адрес тот же, что она написала.

— Тогда... ошибка в базе?

Они оба знали, что это не ошибка.

На следующее утро — звонок. Семь ноль-ноль. Зинаида Петровна на пороге. Тёмное пальто, седой пучок, сухие, ухоженные руки.

— Доброе утро. Как Сонечка?

Катя впустила её. Позже объясняла: «Я открыла рот, чтобы сказать — вам нужно уходить. А вместо этого сказала — проходите. Как будто не я говорила».

Олег не пошёл на работу. Сидел на кухне, смотрел на монитор; камера в детской передавала изображение. Зинаида Петровна стояла у кроватки. Неподвижно. Соня спала.

В одиннадцать часов Олег вошёл в детскую.

— Зинаида Петровна, нам нужно поговорить.

Она повернулась медленно. И он увидел её глаза. Карие, обычные, старушечьи. Но в них было что-то, что... Олег не знал, как это назвать. Не злоба. Не сумасшествие. Тоска. Какая-то бездонная, совершенно нечеловеческая тоска, которая смотрела из этих простых карих глаз.

— Вы знаете, кто вы? — спросил он хрипло.

Долгая пауза. Зинаида Петровна посмотрела на кроватку.

— У меня была внучка, — сказала она. — Сонечка. Так же звали. Я не успела.

— Не успели что?

— Вырастить.

Она снова повернулась к кроватке. Олег стоял и не мог двинуться. В комнате стало холодно. Не как от сквозняка — холодно, как в подвале. Как в земле.

— Я не причиню вреда, — сказала Зинаида Петровна, не оборачиваясь. — Я просто стою. Мне больше ничего не нужно. Только стоять и смотреть.

Олег вышел и позвонил в церковь (не знаю почему, но номер набрался сам). Священник приехал.

Зашёл в квартиру, остановился на пороге детской.

— В квартире никого постороннего, — сказал он. — Я не вижу никого.

Олег показал ему камеру. На экране ясно видна Зинаида Петровна у кроватки.

Священник посмотрел на экран. Потом в комнату. Там было пусто.

— На камере вижу, — сказал он тихо. — Здесь нет. Так бывает.

Он помолился; окропил углы; ушёл, оставив номер телефона.

Вечером, ровно в семь, Зинаида Петровна вышла из квартиры. Олег смотрел в глазок — дошла до лифта, двери открылись, вошла, закрылись. Обычно.

Спустился на первый этаж. Консьерж сказал: никто не выходил.

Утром — звонок. Семь ноль-ноль.

Олег открыл дверь. Зинаида Петровна.

— Доброе утро. Как Сонечка?

Они так и не смогли ей отказать. Ни разу. Каждое утро она приходила, каждый вечер уходила. Соня росла здоровой, спокойной, улыбчивой.

Только однажды, когда ей было два года, Соня показала пальцем на няню и сказала:

— Мама, а почему у бабы Зины нет тени?

Лёша переехал в ноябре. Квартира была холодная — не образно, не поэтично, а на деле: батареи едва теплые, щели во всех окнах, из-под плинтуса тянет погребным, промёрзлым воздухом, как из подвала, который полгода никто не проветривал. Первую ночь спал в куртке. Вторую тоже. Позвонить хозяйке? Нет, как-то неловко было, типа он тряпка.

На третью ночь батарея начала.

Ну, не совсем «начала». Батареи издают звуки — это известный факт. Булькают, щёлкают, визжат иногда дикий визг. Лёша это знал. Вырос в той же коммуналке, слышал это столько раз, что уже не замечал. Но то, что произошло около часа ночи, это было совсем другое.

Голос.

Тихий. Женский, может быть, или детский — не разобрать было. Как будто из соседней комнаты кто-то говорит в трубу, через стену, из другого измерения. Он сел. Луна в окне — полная, наглая, заливала комнату этим кремовым светом, который всё делает либо волшебным, либо жутким, и ты не знаешь, какой из двух вариантов это всё же происходит. Батарея под окном — чугун, советская, семь слоёв белой краски, может, восемь — молчала.

Ожидал. Минуту. Две. Или три, если считать честно.

Лёг.

В четвёртую батарея вернулась. Только на этот раз Лёша не спал — за ноутбуком сидел, читал какую-то интернет-тряпку (новости, истории, неважно что), и услышал. Отчётливее, чем прошлый раз. Не слова вообще. Мелодия. Колыбельная — та самая, которую все поют, но никто не помнит, откуда: «баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» Только медленнее. Раз в пять медленнее. Как будто пластинку с неправильной скоростью крутят, или магнитофон умирает.

Подошёл к батарее. Присел на корточки. Прижал ухо к горячему, наконец-то горячему металлу.

Мелодия оборвалась.

Вместо неё дыхание. Ровное, глубокое, совершенно спокойное. Кто-то в трубу дышал с той стороны.

Отскочил. Затылком об подоконник — хрясь, дурацкая боль прошила. Смотрит на батарею. Она молчит. А краска... только сейчас заметил: треснута. Или не треснута, нет. Поцарапана. Чем-то острым. Линии... они же буквы.

Телефон включил. Фонарик.

«СЛУШАЙ».

Свежее. Совсем свежее. Белая краска отколота кверху, серый чугун видно. Провёл пальцем по царапинам. Палец белый стал от пыли, от краски. Старой краски, должно быть, они накидывали слоями десятилетиями.

Позвонил хозяйке утром. Алла Петровна — пенсионерка, голос как у курильщика со стажем, каждое предложение начинает с «значит так». Значит так, два года пустая была. Значит так, раньше женщина жила, тихая, проблем не доставляла. Значит так, потом съехала, или нет, не съехала, погоди... умерла. Нашли через четыре дня, когда соседи внизу пятно на потолке заметили, понимаешь.

Положил трубку. Батарею смотрит.

Взял нож. Начал краску скрести рядом со словом. Под белым слоем — бежевый. Под бежевым — голубой. Под голубым — белый снова. На самом чугуне под всем этим — царапины ещё. Штук сто, может быть. Мелкие, неровные, как писал кто-то в темноте, вслепую, отчаянно.

«НЕ УХОДИ».

И ниже: «ОНА ЗДЕСЬ».

Едва видно, совсем мелко: «В СТЕНЕ».

Встал. Ноги гудят — слишком долго на корточках. Посмотрел на стену за батареей. Обои — зелёные, бледные, с узором каким-то растительным. Девяностые это было или восьмидесятые — кого волнует. Пузырились местами, снизу отходили, штукатурка выглядывала серая, поцарапанная.

Потрогал стену. Твёрдая. Обычная. Холодная.

Даже рядом с батареей холодная.

Батарея кипит. Стена льдистая. Как будто по ту сторону не квартира, а улица. Только там же, он видел план, живут соседи. Видел же, когда квартиру снимал.

Ночью спать не удалось. Ноутбук закрыл. Телефон экраном вниз. Луна уходит за облака. Темнота вещественная, можно почти потрогать; но это нормально в ноябре, все это знают. Слушает. Ждёт.

В 01:07 голос вернулся.

Не из батареи.

Из стены.

Слова: «помоги... она не отпускает...» — еле слышно, но слова.

Свет на весь дом включил. К стене подошёл. Ладонь приложил.

Теплая.

Нет. Горячая. Как кожа живого существа. Он руку отдёрнул, и в ту же секунду — он готов клясться, хотя это звучит идиотски — стена дрогнула. Совсем чуть. Как мембрана дрожит. Как барабанная кожа.

Отступил назад. Сел на кровать. Сидит, не двигаясь.

И потом он сделал то, что делать, очевидно, не стоило. Постучал в стену. Три раза. Костяшками пальцев по твёрдому штучному материалу.

Тук. Тук. Тук.

Тишина.

А потом стена ударила в ответ. Три удара. Изнутри. Такие тяжёлые, гулкие, что на кухне посуда зазвенела в шкафу.

Выбежал в коридор. Стоит, слушает то, что внутри бьётся — не сердце, что-то ниже, в животе, древнее, слепое. Куртку надел. На площадку лестничную вышел. В соседнюю дверь позвонил — ту, что по ту сторону этой проклятой стены.

Никто не открыл. Звонил три минуты, потом стучал, потом звонил снова. За дверью абсолютная, хирургическая, невозможная тишина.

Вниз спустился к консьержке. Спала в будочке. Разбудил её. Спросил про четырнадцатую квартиру.

Она посмотрела на него. Помолчала долго.

— Милок, в четырнадцатой никого нету. Там стены нет.

— Как это нету?

— Ну так. Пожар был, лет пять назад, может, четыре. Межкомнатную разобрали, капитальную повело. Её разобрали. Теперь там полость, вентиляционная шахта. Пусто.

Лёша смотрит на консьержку. Она на него. В будке часы висят — круглые, стрелка сломана.

— А кто раньше там жил?

— Женщина. Одна. Тихая была. После пожара — уехала. Или...

Бабка губы пожевала. Отвела глаза в сторону, к окну, где давно уже ничего не видно.

— Уехала. Точно уехала.

Она лгала.

Вернулся в квартиру. Весь свет включил: кухня, ванная, коридор, спальня, везде. На полу перед стеной сел.

Стена.

Молчит.

Ноготь в обои — отодрал длинную полоску. Сухой треск бумаги, шелест. Под ней штукатурка серая, нормальная. Постучал по ней.

Пусто. Но не то пусто, когда соседская комната. Другое. Глубокое. Как в колодец стучишь. Как в шахту без дна.

Ещё полосу отодрал. Ещё. Штукатурка вся в трещинах — тонких, ветвящихся, как капилляры на теле, как реки на старой карте. И в этих трещинах — что-то. Тёмное. Поднёс фонарик.

Волосы.

Из трещин торчат волосы. Тонкие, длинные, совершенно чёрные. Как будто кто-то с той стороны прижимался всем телом, всей головой к стене — и волосы проросли сквозь штукатурку, сквозь щели.

Встал медленно. Очень медленно. Аккуратно. Отошёл к двери.

Это произошло без звука.

Стена — целиком, от пола до самого потолка — вздохнула. Обои на неотодранных участках начали шевелиться, выпучиваться пузырями, как дыхание под кожей; штукатурка затрещала по всей поверхности; из трещин волосы начали выползать медленно, как черви из земли после дождя, как волны на поверхности воды.

И голос — теперь явный, теперь близкий, теперь прямо в комнате:

— Ты слушал. Хорошо делал. Теперь уходить ты не будешь.

Лёша ушёл.

Выбежал в чём был: трусы, куртка, тапки прямо на босую ногу. Ноябрь. Два часа ночи. На лавочке у подъезда сел и просидел до шести, пока кафе на соседней улице не открылось.

Вещи не забрал. Попросил друга. Друг днём съездил, ноутбук взял, документы, одежду. Сказал потом: «Квартира как квартира. Обои, правда, ободраны. Ты ремонт начал, что ли?» Стена нормальная. Никаких волос. Никаких царапин на батарее.

Лёша молчал.

Другую квартиру снял. Третий этаж, окна пластиковые, конвекторы вместо батарей. Центральное отопление, никаких труб, ничего подозрительного.

Всё хорошо.

Только иногда — где-то около часа ночи, плюс-минус несколько минут — стена за изголовьем кровати становится теплее, чем должна быть. Совсем чуть-чуть. Он даже термометр приносил, проверял. Полградуса разница. Может, там труба горячей воды проходит. Может, соседи отапливают сильнее. Может быть.

К стенам ухо больше не прикладывает.

На всякий случай.

Артём вернулся в одиннадцать. Пятница, тринадцатое — в голову не приходило. Серьёзно, кто об этом думает? Только бабки, которые носят красные нитки, и авторы третьесортных фильмов ужасов с бюджетом в три копейки.

Ключ повернулся. Нормально так повернулся. Замок не заклинило, дверь не скрипнула — никаких особых сигналов вселенной, словно бы говорящих «окончательно не входи».

Рюкзак в коридор, выключатель щёлк.

Свет.

Жёлтый, обычный, скучный.

И тут он увидел счётчик — электрический такой, в щитке на площадке, который видел тысячу раз в проходящей мимо спешке, сквозь дверное стекло, но никогда не рассматривал по-настоящему. Цифры двигались. Сначала даже не понял что. Потом понял: в обратку. 04782... 04781... 04780. Как секундная стрелка, только минус, а не плюс.

Остановился.

Он не электрик, а менеджер по закупкам в какой-то компании, торгующей промышленными фильтрами — работа, скучнее которой разве что бухучёт. Счётчики для него это просто коробка с цифрами, по которой раз в месяц приходит бумажка с суммой. Вычислить его логику — едва ли не сложнее, чем научиться летать. Авария, может быть. Замыкание. Может, устройство просто сбился с курса, как старик с инсультом.

В квартиру. Дверь за спину.

Кухня. Чайник. Вот эта чашка — с надписью «Лучший дядя», подарок племянницы, которой было пять, потом семь, потом девять, а теперь вот уже одиннадцать (время летит отвратительно). Поставил чайник, присел на табурет (один из трёх), смотрю в окно. Двор внизу пуст, фонарь один из трёх всё ещё горит, два других лежат мёртвые с ноября, никто не чинит.

Чайник гудит.

Потянулся за кружкой. Её. Нет. На краю стола, где она всегда была — привычка такая, уголок, ручка наружу (жена ругалась, что упадёт, но жена уже давно не здесь). На краю — пусто. Ничего. Ни на полу, ни в раковине, ни в шкафчике.

— Ладно, ладно.

Взял другую, стеклянную, без надписей, залил кипятком чайный пакетик, сел, отпил, обжёгся сразу. Язык горит, вкус горький-горький, как осень в сентябре.

Тик.

Откуда-то из коридора, может через стену, может через это самое пространство между плитами, этот звук: тик. Один раз. Или воображение? Не уверен. Устал с дороги, может быть.

В комнату. Диван, телевизор на тумбе, полки с книгами, которые покупал, обещал себе читать и, разумеется, никогда не открывал — слишком стыдно было выбросить, раз денег потратил. Пульт на подлокотнике, где его оставил с утра.

Включил. Экран вспыхнул, погас. Вспыхнул, погас. Потом просто чёрный прямоугольник, мёртвый.

Нажал кнопку ещё раз. Сзади потрогал, где вилка. Холодно. Может, скачок в электросети? Может, что-то там сломалось. Ну, бывает.

Тик. 04766.

Вышел на площадку посмотреть. Да, падают. Медленно так падают, спокойно, как те часы в поликлинике у кабинета дерматолога, где висят уже пятнадцать лет, помню ещё со школьных времён. Светильник светит, в других квартирах тишина, двенадцатый час ночи, пятница, тринадцатое — ну вот, начал про это думать.

Обратно. На диван. Телефон — 83%. Ютуб, видео про рыбалку — никогда не рыбачил, но эти видеоролики просто убивают сознание, как капли в стакане воды.

Двадцать минут прошло, может больше.

Встал за водой.

Стола. Нет.

Артём стоит в дверном проёме и смотрит: в кухне, которая была, исчез стол. Холодильник стоит. Плита стоит. Шкафы висят. Табурет ещё там. Но стол — его. Нету. И кружки стеклянной, которую оставил, — тоже вот нету.

Линолеум, где стоял этот стол, светлее остального — прямоугольник, резкая граница, совсем как на доме-музее с верёвкой натянутой.

Тик. Тик. Тик.

— Ну ладно, — говорит в пустоту.

Никто не ответит. Он один живет. Кот был, но кот сдох в январе — старость, отказали почки, ничего звёздного. Шерсть всё ещё находит иногда, рыжую такую, за батареей лежит, как напоминание о чём-то.

В комнату. Стеллаж на месте. Диван на месте. Телевизор — с пустой тумбой, где раньше сидел чёрный прямоугольник. Кольцо пыли остался, контур, как от трупа на полу.

По спине. Да, мурашки — не красивая метафора, а реальная такая штука, колючая, как наждак по шее протащили.

Тик. Тик.

К окну. Двор чёрный и однородный. Один фонарь светит. А может... светил? Вот сейчас смотрю — нет фонаря. Столба. Ничего. Свет просто исчез из мира.

Темнота снаружи стала особенной. Вязкой.

Телефон. 78%. Мама. Набираю.

Гудки. Раз. Два. Три. Сброс. Длинный, неприятный.

Снова набираю. «Абонент недоступен» — вот это уж смешно, потому что мама всегда доступна, даже когда мёртвый сон хватает.

Лёха. Друг, единственный, давно со студенчества.

«Абонент не существует.»

Не недоступен. Не заблокирован. Не существует. Слово такое: существует или нет. Промежуточного нет.

Тик.

Диван. Сидит, видимо. Пока сидит. На стеллажах книги исчезли, остались голые полки, как выдранные рёбра.

Понимает. Или ему кажется — кажется ли разница, когда сидишь в комнате, где вычитают предметы как из бюджета в конце года, и слышишь, как за стеной щёлкает счётчик, отсчитывая к нулю?

Тик — минус. Вещь. Предмет. Связь. Может быть, человек?

Мама. Лёха. Может, они не недоступны, а попросту они... нет. Нет-нет-нет. Кроссовки нашёл — кроссовки ещё остались, спасибо за это, всемогущая черь, — и прямо к двери, рывком.

Площадка. Счётчик. 03917. Падают быстрее. Или время психует и работает неправильно.

Лестница вниз, два этажа, первый, дверь подъезда. Толкнул.

Двор сломался. Скамейка исчезла. Детская площадка — вся такая, с горкой и качелями, и той дурацкой песочницей, где в ней дети писают — вот просто исчезла, как привидение. Асфальт идеально ровный, серый, без трещин, без мелом нарисованных классиков.

Дом напротив стоит. Но окна — все, от первого до девятого этажа — словно чернилами залили.

Тишина. Такая, от которой звенит в ушах, а потом этот звон становится голосом, а потом разбираешься — не голос, это просто кровь в висках стучит, как в барабане.

Тик.

Развернулся. Бегом. Квартира на месте, дверь не закрывал.

Внутри — ничего. Четыре стены, пол, потолок, одна лампочка, голая такая, без люстры. Диван, шкафы, обои, люстра, вся мебель — вычеркнуто. Голый бетон, как новостройка или катакомбы.

В центре этой пустоты он стоит и слышит: тик... тик... тик.

Телефон — 12%. На экране: 00:00. Не время — просто нули, как над могилой. Контакты пусты. Фотографии пусты. Обойная картинка на экране — чёрный прямоугольник.

Площадка. Щиток открыт. Стекло целое.

00013.

Тринадцать.

Тик. 00012.

Он смотрит, как они падают. Одиннадцать. Десять. Девять.

За спиной — подъезд пустой, как склеп. Без перил, без дверей, просто бетонный колодец, уходящий в чёрный низ.

Восемь. Семь.

Телефон потух.

Шесть. Пять.

Лампочка мигнула, как зажмуривается от боли.

Четыре.

Воздух стал давить. Как вода. Как это жидкое желе из холодильника, когда достанешь. Дышать можно, но тяжко — будто лёгкие обмотали ватой, толстой такой, больничной.

Три.

Два.

Он закрывает глаза. Зачем — и сам не знает. Просто не хочется видеть.

Один.

Тик.

Вера нашла тетрадь третьего дня. Когда двигала холодильник — тот гудел, кстати, противно, как будто болел. За ним: обычная тетрадь, сорок восемь листов, клетка, обложка зелёная, мятая. Никакого имени. Никакого класса.

Просто тетрадь.

Она бы выбросила. Вместе с газетами девяносто второго года, огрызком карандаша, иконкой, прибитой гвоздём. Квартира досталась от троюродной тётки, которую видела раз в жизни (может, два раза?), на похоронах, кажется. Или нет, точно на похоронах — платье запомнила бы. Тётка умерла в январе. Оставила квартиру Вере, потому что больше, видимо, некому было.

Однушка. Первый этаж. Бирюлёво. Окна во двор, и они не открывались — разбухли ли, заколотили ли, Вера не разбиралась. Просто: окна закрыты. Точка.

Тетрадь сунула на подоконник и забыла.

Вспомнила через неделю. Вечер. Горячую воду отключили (опять эта традиция в районе), делать было нечего. Чайник грелся. За стеной — телевизор, звук металлический, дребезжащий, как из жестяной банки. Вера взяла тетрадь, села на табурет (стульев не было) и открыла.

Почерк.

Это зацепило её. Мгновение. Ровный, аккуратный, с нажимом, точно вдавленный в бумагу, буквы как солдатики — одного роста, на одном расстоянии друг от друга. Так пишут отличники. Или люди, которые очень, очень стараются выглядеть нормальными.

«Сочинение. Тема: Как я провёл лето.

Это лето было лучшим в моей жизни. Я провёл его с пользой, как и обещал себе ещё в мае.»

Вера усмехнулась. Школьная тоска — знакомая, как собственные старые сочинения. Про пионерлагерь, про огород у бабушки, про речку с пиявками.

«В июне я занимался коллекцией. Коллекция — это важно. Она требует терпения и внимательности. Нельзя торопиться. Нельзя брать первый попавшийся экземпляр — нужно выбирать. Я выбираю долго. Некоторые скажут — слишком долго. Но это потому, что они не понимают, что такое настоящее качество.»

Бабочки, подумала Вера. Может, марки? Хотя какие марки летом?

«Я научился ждать. Это оказалось самым трудным — труднее, чем всё остальное. Сидеть и смотреть. Не двигаться. Иногда часами. Но когда экземпляр подходящий — ты это чувствуешь сразу. По тому, как он двигается. По тому, как держит голову. По рукам.»

По рукам.

Вера перевернула страницу. Чайник щёлкнул — вскипел. Не встала.

«Июль был жарким. Я ходил к реке каждый день. Не купаться — я не люблю воду, она мне неприятна, всегда была неприятна, с детства, когда мама держала мою голову под краном за двойки. Я ходил наблюдать. У реки всегда есть кто-нибудь интересный.

Там я нашёл экземпляр номер четыре. Она сидела на берегу, одна, и читала книгу. Обложка — жёлтая. Мне понравились её руки. Тонкие. Когда она переворачивала страницы, я видел, как двигаются пальцы. Очень точные движения. Как у часового механизма.

Я подошёл. Спросил, какая книга. Она ответила. Я не запомнил название — это было неважно.»

Экземпляр номер четыре. Она.

Дёрнулось что-то в груди. Не страх. Ещё не совсем. Но то ощущение, что рано или поздно узнаёшь сам не зная как — когда смотрят из-за угла, а ты не обернулась, но шея уже знает, тело знает раньше головы. Это старое, древнее, от обезьян, наверное.

Холодок. Мерзкий. Под рёбрами слева.

«С четвёртым экземпляром я работал аккуратно. Не как с третьим — третий вышел грубо, я торопился, был нетерпелив, результат разочаровал. Разочарование — плохое чувство. Хуже злости. Злость проходит, а разочарование сидит в тебе, как заноза, и ноет. Четвёртый должен был стать лучше.

И стал.

Я пригласил её посмотреть мою коллекцию. Она согласилась. Люди почти всегда соглашаются, если ты улыбаешься правильно. Я долго учился улыбаться правильно — перед зеркалом, в ванной, когда никто не видит. Сначала получалось плохо. Мама говорила, что я похож на волка. Но теперь — хорошо. Теперь мне верят.»

Мама говорила, что я похож на волка.

Вера отложила тетрадь. Встала. Налила чай — руки не тряслись, и это удивило её, как что-то постороннее, будто наблюдала их со стороны, из другой комнаты, из другой жизни.

Вернулась. К тетради. Зачем? Потому что. Потому что нужно было дочитать. Есть такие тексты — не важно, хорошие они или нет, ты уже в них по колено, и бросить — значит оставить дверь открытой. В голове. Навсегда. Будешь лежать ночью и думать: а что там было дальше. А так прочитаешь и закроешь. Забудешь. Наверное.

«Август. Лучший месяц.

Я завершил коллекцию.

Девять экземпляров. Каждый — в отдельной коробке. Коробки я сделал сам, из фанеры. Ошкурил. Покрыл лаком — яхтенным, он не пахнет через сутки. Подписал каждую: дата, место, особые приметы. Всё как полагается. Порядок — это фундамент.

Девятый экземпляр я нашёл случайно. В электричке. Она ехала до Апрелевки — маленькая, тихая, в синем платье с белыми пуговицами. На коленях — пакет с яблоками. Зелёными. Я сел напротив и стал считать пуговицы. Семь.

Она не посмотрела на меня. И это было хорошо. Они не должны смотреть. Если смотрят — всё портится. Взгляд — это контакт, а контакт — это помеха, шум, и трудно объяснить почему, но это так.

На станции мы вышли вместе. Она — к переходу, я — следом. Не близко. Метрах в двадцати. Я умею держать дистанцию.

Яблоки рассыпались. Пакет порвался. Они покатились по асфальту — зелёные, пыльные, стукались друг о друга. Она наклонилась собрать. Я подошёл. Помог. Она сказала «спасибо» — голос как бумага, совсем тихий.

Потом мы шли по дороге. Тополя. Пыль. Жара давила на плечи, и тени от деревьев лежали на асфальте полосами — как решётка.

...

Дальше — не для сочинения.»

Дальше — не для сочинения.

Вера закрыла тетрадь.

Тишина.

Не та, что привычная — мягкая, фоновая, как вата. Другая. Как когда кто-то рядом перестал дышать. Намеренно.

Телевизор за стеной замолчал. Или показалось.

Она посмотрела на обложку. Зелёная. Мятая. Ни имени, ни класса. Ничего.

Но на обратной стороне — раньше не видела, точно не видела, запомнила бы — карандашом, мелко, почти стёртое:

«Кв. 1. Для новой жилицы.»

Квартира номер один.

Её квартира.

Тетрадь выпала. Упала раскрытой — на последней странице, которую Вера пропустила, потому что листы слиплись, и она не заметила, не проверила, а нужно было.

На последней странице — тот же почерк. Ровный, аккуратный, вдавленный в бумагу. Буква к букве, солдатик к солдатику:

«Десятый экземпляр я ещё не нашёл. Но я знаю, где она будет жить. Я оставлю ей эту тетрадь и подожду. Я умею ждать. Я писал об этом выше.

Она прочитает. Испугается. Пойдёт проверять дверь — заперта ли. Дверь заперта. Окна — не открываются.

А потом — услышит.»

Батарея щёлкнула. Металл расширялся от тепла.

Или не от тепла.

Вера стояла посреди кухни, в квартире на первом этаже, с дверью, которую не помнила, запирала ли, с окнами, которые не открываются, и смотрела на тетрадь.

Потом — услышала.

За стеной. Не телевизор. Голос. Негромкий, размеренный, с нажимом — как диктует учитель, или как человек, который долго репетировал эту фразу и наконец произносит её вслух:

«Сочинение. Тема: Как я провёл осень. Начну с октября — с того дня, когда она наконец прочитала тетрадь.»

Чайник остыл.

Впрочем, он и горячим был ни к чёрту.

Дима переехал в Бутово в октябре — на третий этаж, окна во двор. Линолеум под дуб, то есть коричневый, как все такие квартиры. Вы и сами знаете, как они выглядят, не буду описывать. От соседа остался карниз на окне. И запах в ванной — чего-то кислого, невразумительного. За неделю воняние как-то испарилось. Карниз же остался висеть.

На интернет Дима не спешил. Ростелеком обещал мастера через десять дней — а это десять дней без нормального вайфая. От отчаяния он просто посмотрел, какие сети ловят.

Четыре штуки.

TP-Link_8A2F закрыта, пароль — неизвестен. Rostelecom_Petrov — один столбик из четырёх, бесполезно. iPhone Светы — то появится, то исчезнет (она, видимо, на работу уходила и айфон с собой брала, что логично). И ещё одна.

НЕ_ПОДКЛЮЧАЙСЯ_КВ12.

Посмотрел на дверь. На металлической табличке — цифра 12. Дима это знал, конечно; снимал квартиру сам, договор подписывал. Но в тот момент табличка показалась ему какой-то... не его. Как будто её кто-то прикрутил не для него, а для совсем другого человека. Странно.

Он тыкнул в сеть. Запрос пароля.

Дима набрал 28111996. День рождения. Просто — от нечего делать, как первое, что в голову пришло, когда нужно вбить восемь цифр в никуда.

Подключилось.

Два гигабита. Сначала даже не поверил — перезапустил спидтест. Два. Бесплатно. В Бутово, в съёмной однушке с дубовым линолеумом. Он решил, что это просто везение.

***

Месяц жил как король — потом, наверное, как и все люди с хорошим интернетом. Стримы не буферились. Торренты скачивались за минуты. Зум не падал посреди звонков. Он даже не позвонил в Ростелеком — зачем платить за то, что уже работает?

В ноябре копался в истории браузера. Искал ссылку на статью про гитару (третью неделю мучился с аппликатурой «Звезды по имени Солнце», каждый раз забывал ля-минор). Нашёл. И ещё что-то нашёл.

Рецепт борща.

Дима борщ не готовил. Вообще не готовил — жил на дошираке и шаурме из ларька у метро (приличный ларёк, между прочим, салфетки даже дают). Рецепт открыли позавчера. В 03:47. А Дима в 03:47 спал. Это точно, потому что сверху что-то упало — громко, тяжёлое. Он проснулся, посмотрел на часы: 03:51 — и заснул снова.

Значит, за четыре минуты до грохота кто-то на его ноутбуке (который лежал на полу рядом с матрасом) открыл рецепт борща с пампушками.

Он пролистал историю дальше.

Расписание электричек. Москва — Серпухов. Три маршрута: 06:15, 07:40, 09:03. На завтра. Дима в Серпухов не собирался. Там он ни разу не был, и честно — не знал точно, где это вообще. На юге? Погуглил. Курское направление. Два часа на электричке.

— Ладно, — сказал Дима вслух, в пустую комнату. — Ладно.

Он сказал это так, как говорят, когда ничего не ладно, но молчать невозможно. Тишина в квартире иначе станет совсем невыносима.

Скроллил ниже.

Авито. Недвижимость. Объявление.

«Продаю квартиру, ул. Бутовская, д. 7, кв. 12. Срочно. Без торга. Два миллиона.»

Два миллиона за однушку в Бутово? Это не дёшево. Это вообще не нормально. Как отдают даром, только заберите.

Адрес: Бутовская, дом семь, квартира двенадцать.

Его квартира.

Он это объявление не выкладывал. Квартиру снимал, не владел. Вообще можно ли выставить на продажу чужую квартиру? Как это вообще...

Проверил IP-адрес. Его. То есть тот, через который сидел последний месяц. Той самой сети. НЕ_ПОДКЛЮЧАЙСЯ_КВ12.

Объявление висит уже три дня. Четырнадцать просмотров. Два сообщения. Он открыл.

Первое: «Здравствуйте, квартира ещё продаётся?»

Второе: «Дмитрий, а обременений нет? Когда можно посмотреть?»

Дмитрий. Его зовут Дмитрий. В объявлении — его номер. Тот, который он никому здесь не давал. Только в договоре аренды и в телефонной книге у матери.

Закрыл ноутбук. Потом открыл. Потом закрыл снова, черт.

Тишина.

Из динамика (он его не включал, точно) тихо-тихо потягивалась музыка. Pyrokinesis. «Сладкая жизнь». Не сразу узнал — мелодия сочилась из колонки как вода из плохо закрученного крана. Еле слышно. «Сладкая жизнь, сладкая жизнь...»

Дима Pyrokinesis не слушал. Никогда. Не его жанр, не его плейлист. Но ноутбук её знал. Или — кто-то, кто сидит в его сети, знал.

***

Отключился от вайфая.

Сеть пропала из списка. Не просто слабый сигнал — пропала вообще, как будто никогда не существовала. Осталось три: TP-Link, Ростелеком Петрова, айфон Светы.

Позвонил арендодателю.

— Игорь Палыч, а до меня кто жил тут?

Пауза. Не та, когда человек вспоминает. Другая — когда решает, что сказать.

— Парень какой-то жил. Дима, вроде. Или Денис. Не помню.

— Дима?

— Может быть. Документы у меня в папке, мне лезть неохота. Что случилось?

— Да так, ничего. Спасибо.

— А интернет подключил? Ростелеком звонил, говорят, десять дней ждать, но врут они, дней пять.

— Подключил, — сказал Дима и положил трубку.

Сел на матрас. Посмотрел на ноутбук. Экран в спящем режиме, чёрный. На чёрном — отражение комнаты. Матрас. Коробки. Карниз. И — он готов был поклясться — за его спиной, в дверном проёме кухни, стоял кто-то.

Обернулся.

Никого.

Посмотрел в экран снова. Отражение пусто. Комната, коробки, карниз. Никто.

Но ноутбук сам включился. Экран — бах — и загорелся. Браузер. Новая вкладка. Авито.

Объявление.

«Продаю квартиру, ул. Бутовская, д. 7, кв. 12. Срочно. Без торга.»

Цена изменилась. Было два миллиона. Теперь — ноль. Просто ноль. «Отдам.»

В чате — новое сообщение от покупателя. Три минуты назад.

«Дмитрий, мы уже поднимаемся.»

Дима услышал, как внизу хлопнула подъездная дверь. Потом — шаги на лестнице. Медленные, спокойные. Один? Два? Больше? Не разобрал.

Шаги поднимались.

Второй этаж.

Третий.

Остановились перед его дверью.

Тишина.

Потом — звонок. Электрический, дребезжащий. Динь-дон.

И голос — вежливый, спокойный, как у человека, который пришёл смотреть квартиру:

— Дмитрий? Мы по объявлению. Откройте, пожалуйста.

Ноутбук играл «Сладкую жизнь». Громче, чем раньше. Уже не еле слышно — в полную громкость.

— Дмитрий, мы знаем, что вы дома. Вы же сами написали — срочно.

Дима стоял посреди комнаты и смотрел на дверь. На табличку: 12.

Звонок — снова.

А потом — второй звук. Тихий, металлический, мерный. Щелчок. Ещё. Ещё.

Замок открывался сам.

Изнутри.

Почтовый ящик Людмилы Петровны не закрывался.

Я это понял не сразу. День третий был, или пятый — вообще запутался. Но точно помню: газеты из щели торчали, как язык собаки в жару, и каждое утро туда попадала новая. Кто это ещё бумажные газеты читает? «Аргументы и факты» — да, этот кто-то точно читал. Жила она тут: третий подъезд, первый этаж, вторая квартира.

Я над ней.

То есть был.

Нет, жил. Живу. Формально вроде живу — спим там, едим, коммуналку плачу. Только вот после того четверга я минимизирую время в этом месте, и если вы слушаете, то сами поймёте почему.

Число одиннадцатое — вот тогда запах появился. Сначала думал, что не одиннадцатое, потом вспомнил: как раз ёлку на помойку волок в феврале (да, знаю, странно), и в подъезде вонь такая — кислая, давящая. Канализация, подумал. Хрущёвка, старая, трубы ещё при Брежневе менялись, потом только ржаветь начали. Обычное дело для таких домов.

Прошла неделя. Запах стал другим.

Сладким. Но не печеньем пахло.

Вы представляете? Или не хотите. И правильно, не стоит. Но скажу всё равно: это запах мяса, которое уже не совсем мясо, а превращается во что-то... в землю. В какую-то химию. В тяжёлую, приторную гадость, которую не перебивает ни морской бриз из баллончика, ни три слоя малярного скотча на решётке. Я пробовал. Всё пробовал.

Двадцать третьего февраля позвонил участковому (запомнил, потому что праздник). Денис Сергеевич, молодой, ушастый, вечно с папкой под мышкой. Пришёл только двадцать пятого.

Вскрыли дверь.

За спиной у Дениса Сергеевича я стоял, смотрел, как слесарь Толик из ЖЭКа монтировкой замок ковыряет, матерится вполголоса (уважение, видимо, либо к мертвецу, либо к участковому — не разобрать). Щёлк. Дверь открывается сантиметров на десять и упирается.

В цепочку.

Которая изнутри.

Денис Сергеевич глядит на меня. Я на него. Толик — «ё-моё» — и кусачками цепь перекусывает.

В прихожей порядок. Тапочки: бордовые войлочные, задники стоптаны, и ещё мужские, клетчатые, размер сорок четвёртый наверное. Людмила Петровна — ну, бабушка была, нога тридцать седьмого-восьмого. Мужские тапочки — это не должно быть. Это не может быть.

Мы прошли дальше.

Людмила Петровна в кресле. Старое, продавленное, зелёный гобелен с какими-то цветами (лилии там или что-то в этом роде). Сидит прямо, руки на подлокотниках, голова чуть в сторону, как будто уснула перед телевизором. Только.

Уснула не очень.

Плазма работала. «Самсунг», новенький, приличный. На экране — «Слово пацана», сезон второй, я по заставке узнал. Звук тихий, но в полной тишине казалось, что оглушительный. Макс Корж оттуда — медленная, басистая песня. Саундтрек какой-то.

Денис Сергеевич — бледный весь.

Я — нет. Я вообще ничего не ощутил, только запах (плотный, как одеяло) и какую-то тупую растерянность. Не страх. Страх — это потом, ночью. Сначала просто не могу сообразить.

Потом кухня.

Денис Сергеевич туда пошёл, я вслед (зачем — не понимаю, ноги сами несли). Кухня маленькая, метров шесть, окно во двор, занавески в ромашку. Газовая плита, раковина, холодильник белый, гудит. Обычная кухня в обычной квартире.

В сушилке — посуда. Две тарелки, две ложки, кружка.

Две штуки.

На плите стоит кастрюля. Эмалированная, синяя, край отколот. Денис Сергеевич крышку поднял.

Борщ.

Свежий. Тёплый ещё, почти горячий. Сметана, укроп сверху зелень, видно. Борщовый запах — он пробил весь остальной ужас, и на секунду мне — по-детски, по-домашнему — стало хорошо. А потом... дошло.

Людмила Петровна в кресле сидит. Три недели сидит. Борщ кто-то варил.

На столе счёт за электричество. Оплачен, печать Сбербанка, число: двадцать второе. Вчера было. Людмила Петровна умерла в начале февраля — третьего, четвёртого числа, по предварительным оценкам.

Счёт оплатили через девятнадцать дней после смерти.

Мы вышли. Денис Сергеевич дверь опечатал, бригаду вызвал. У него руки не дрожали — молодец. У меня дрожали. Я на второй этаж подернулся, оба замка запер.

Потолок подо мной — её потолок.

Тишина.

В одиннадцать ночи услышал шаги.

Подо мной. В её квартире. Опечатанной. Шаркающие, не спешные, туда-сюда — от комнаты к кухне. Маятник какой-то. И потом — звук. Не сразу сообразил какой.

Кто-то конфорку включил.

Газовая плита, пьезоподжиг, щёлк — это я слышал тысячу раз. Щёлк. Гудит газ.

Денис Сергеевич звонить не стал. Что я скажу? «Там ходят»? В опечатанной квартире мертвой старухи? Он подумает, что я с ума сшёл.

Лёг спать. То есть лёг. Спать не спал.

Три ночи — телевизор снизу. Тихо, но я узнал мелодию. Макс Корж. Знакомое дело.

Утром спустился. Печать целая. Не тронута.

Из-под двери — борщ. Свежий, пахнет.

Я три минуты стоял перед этой дверью (или десять, или тридцать секунд — не уследил). За дверью тишь. Потом, я готов клясться, кто-то тарелку на стол поставил. Фарфор о клеёнку — мягкий звук, домашний.

Тапочки. Шлёп-шлёп. К двери.

Я вверх так быстро, что ступень пропустил, колено об край — содрал. Тридцать четыре года, прораб по профессии, я не верю ни во что сверхъестественное, но я содрал колено, убегая от звука тапочек.

Через два дня тело вывезли. Эксперты ещё раз дверь открывали. Я со своего этажа подсматривал. Один вышел покурить, говорит другому:

«Борщ свежий, в кастрюле. Сегодня варен. Квартира два дня запечатана, окна закрыты. Кто, блядь, борщ готовит?»

Коллега молчит. Докурили. Ушли.

Снова ночь. Опять шаги. Снова конфорка. Телевизор.

Неделя прошла — я съехал. Снимаю однушку в Бирюлёво, далеко от работы, но подальше от третьего подъезда подальше.

Свою квартиру выставил на продажу. Приходят люди, смотрят, кивают — и отказываются. Все. Каждый раз. Риелтор говорит: рынок плохой. Я думаю: не рынок.

Вчера звонила Валентина. С третьего этажа. Соседка.

«Ты слышишь? Снизу?»

Я соврал. Сказал нет.

«А я слышу. Каждую ночь. Ходит, ходит. Борщом пахнет. И интересное такое...»

«Что?»

«Газ отключили. Свет, воду — тоже. А пахнет. Каждое утро. И эти тапочки, боже, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп...»

Положила трубку.

Я сижу на кухне в своей бирюлёвской однушке. Час ночи. За окном — двор, фонарь, мусорные баки.

Ничего.

И вот я слышу.

Подо мной. Первый этаж.

Шлёп-шлёп.

Шлёп-шлёп.

Запах. Борщ. Свежий, с укропом.

Но я на первом этаже. Подо мной подвал.

Подвал.

Щёлк — конфорка.

Аня не помнила, когда начала считать. Кажется, в детстве — мама говорила: «Если страшно, считай до ста, и всё пройдёт». Мама имела в виду грозу. Или ссору родителей за стенкой. Или тень на потолке, которая похожа на лицо.

Аня считала — и проходило.

Она выросла и забыла об этом. А потом, в тридцать один год, в пустой квартире, в два часа ночи — вспомнила.

Началось с пустяка. Она лежала в кровати, читала с телефона (плохая привычка, окулист ругался, плевать), и услышала щелчок. Из кухни. Такой — знаете — как будто кто-то повернул выключатель. Щёлк.

Она жила одна. Кот — был, но кот спал в ногах, тёплый, свёрнутый в клубок. Коты не щёлкают выключателями. Обычно.

Аня полежала. Послушала. Тишина. Ну, щелчок. Мало ли. Дом старый, панель, всё трещит, щёлкает, стонет — нормально.

Щёлк.

Опять.

Она встала. Босые ноги — ледяной ламинат. Вышла в коридор. Темно. Кухня — темно. Включила свет. Пусто: стол, стулья, холодильник гудит. Окно закрыто. Кран не капает. Всё как обычно.

Она выключила свет и пошла обратно.

Щёлк. За спиной.

Аня обернулась. На кухне горел свет. Тот самый, который она только что выключила.

Она стояла в коридоре и смотрела на полоску света из-под кухонной двери. Сердце... нет, не сердце. В горле появился ком — плотный, как проглоченная косточка. И мысль: «Считай».

Откуда? Почему? Тридцать один год, взрослая женщина, бухгалтер, ипотека, кот.

Она вернулась на кухню. Выключила свет. Встала в дверях. Ждала.

Считала.

Один. Два. Три.

Темнота на кухне была — другая. Не такая, как в комнате. Гуще. Плотнее. Как будто воздух стал чернилами.

Двадцать четыре. Двадцать пять.

Холодильник перестал гудеть.

Сорок один.

И тут — не щелчок. Другое. Тихий-тихий звук, как будто кто-то выдохнул. Медленно, через рот, с лёгким присвистом. Выдох — и всё.

Но на кухне никого не было.

Аня досчитала до ста. На девяноста двух голос — тот, мамин, из детства — сказал в голове: «Вот и всё, видишь? Прошло».

Прошло.

Она вернулась в кровать. Кот даже не проснулся. Заснула.

Следующей ночью — то же самое. Щелчок. Свет на кухне. Она выключила, ждала, считала. На этот раз звук другой: не выдох, а шаг. Один. Тихий, осторожный, как будто кто-то переступил с ноги на ногу. На кухне — босиком по плитке.

Сто. Прошло.

На третью ночь Аня решила не вставать. Лежала, слушала щелчки — три, один за другим. Считала в темноте, глядя в потолок.

На сорок шестом — шаги. Не на кухне. В коридоре.

На семьдесят втором — тишина.

На восемьдесят девятом — дверь в комнату скрипнула. Аня не закрывала её на ночь, оставляла щель для кота. Дверь скрипнула и — она видела это, видела — приоткрылась шире. Сантиметр. Два.

Она считала.

Девяносто. Девяносто один.

В щели — ничего. Темнота коридора. Ни силуэта, ни движения.

Девяносто пять.

Кот в ногах проснулся. Поднял голову. Уставился на дверь. Спина — дугой. Шерсть — дыбом. Аня никогда не видела его таким.

Девяносто восемь.

Кот зашипел.

Девяносто девять.

Аня открыла рот, чтобы сказать «сто».

И из коридора — из темноты за дверью — раздался голос. Тихий. Ровный. Спокойный.

«Девяносто девять».

Тот же счёт. Тот же номер. Кто-то считал вместе с ней.

Аня замерла.

Голос ждал.

Кот прыгнул с кровати и забился под шкаф.

Аня не сказала «сто». Не могла. Во рту — сухо, язык — деревянный. Она лежала, и считала секунды, и ждала, и...

«Сто», — сказал голос.

Дверь закрылась.

Медленно, бесшумно — как будто кто-то аккуратно, с той стороны, потянул за ручку. Закрылась плотно, до щелчка. Аня никогда не закрывала её до щелчка.

Тишина.

Она пролежала до утра. Не спала. Не шевелилась. Кот не вылезал из-под шкафа.

Утром она открыла дверь. Коридор — обычный. Кухня — обычная. Свет выключен. Всё на местах.

На полу, у порога комнаты — два мокрых следа. Босые ступни. Маленькие. Детские.

Следы вели из кухни к двери и обрывались.

Аня вызвала маму. Мама приехала, пожала плечами — «протечка, Ань, у тебя трубы старые». Пол высох. Следов не стало.

Ночью Аня лежала и не считала. Не хотела. Боялась. И всё было тихо — ни щелчков, ни шагов, ни голоса.

Тихо.

До двух часов.

В два — из коридора, из-за закрытой двери:

«Один».

Пауза.

«Два».

Пауза.

«Три».

Голос считал. Медленно. Терпеливо. Как мама — когда учила не бояться.

Аня натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Он считал до ста каждую ночь. Ровно в два. Ровно до ста.

На сотый — дверь открывалась.

На сотый — в комнату входила темнота.

Не фигура. Не тень. Темнота; как будто коридор сам просачивался внутрь — густой, холодный, мокрый. Темнота стояла у кровати и дышала — медленно, через рот, с лёгким присвистом.

А потом уходила.

Аня привыкла. Или — смирилась. Или — ей стало всё равно; она разучилась отличать одно от другого.

Она переехала в марте. Новая квартира. Новостройка. Сухая, светлая, без истории.

Первую ночь спала спокойно.

Вторую — тоже.

Третью —

Щёлк.

Лёха жил в однушке в Бирюлёво. Жрал доширак. По пятницам смотрел «Битву экстрасенсов» — не потому что верил в этот цирк (он вообще почти ничему не верил и этим горился), а потому что телевизор ловил только три канала, и на остальных двух вечно шёл футбол. Бегают себе в трусах, мяч гоняют туда-сюда, публика орёт. Лёха этот вот спорт ненавидел с остервенением.

В ту пятницу экстрасенсов было шестеро. Раньше обычно трое или четверо приходили. Шестеро — это уже как-то многовато, подумал Лёха, разломав брикет лапши прямо над кастрюлей. Потом ведущий объявил «ритуал номер шесть», и в его голосе что-то произошло — треснуло, будто человек буквально за секунду до прямого эфира узнал ч-то такое, которое знать не должен был.

Хмык. Постановка, конечно. Всё здесь — постановка: и слёзы этих так называемых «матерей», и дрожащие руки «ясновидящих», и вот этот театральный надлом в голосе ведущего, который кажется таким реальным, но реален только потому, что его разучили. Лёха был горд своей трезвостью, честно говоря. Не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в гороскопы — ничего такого. Даже в то, что сосед сверху стучит просто так, по делу. Сосед стучал нарочно, это Лёха знал точно.

На экране шестеро человек встали в круг.

Обычно они садились, щупали какие-нибудь фотографии, заламывали глаза — типичный номер. Но тут вот встали. Встали — и камера дёрнулась. Нет, правда дёрнулась, не это самое, не монтаж. Оператор будто шагнул назад, испугавшись. Лёха выпустил тысячи выпусков этого шоу, если считать все годы просмотров, и он различал монтажный переход от живой дрожи пальцев оператора.

Это была именно дрожь.

— Ритуал номер шесть, — повторил ведущий. На этот раз Лёха углядел: руки у него, те что держали карточки, побелели, костяшки пальцев светлели. — Участники должны... — Пауза. Долгая. Секунды три, может быть четыре. На телевидении три секунды молчания — это как вечность, это провал, это за пультом кто-то на последних буквах ругается в гарнитуру. — ...установить контакт.

С кем — не уточнил. Просто так оставил.

Лёха подтянул кастрюлю с лапшой поближе, сел на давно продавленный диван (пружина слева торчала, кусала через ткань, но он уже привык к этой боли), уставился в экран, не отводя взгляда.

Шестеро стояли в кругу. Руки вдоль тела, не сцеплены. Глаза открыты. Здоровенный мужик, лысый, с серьгой, начал шевелить губами. Без звука. Камера наехала — крупный план его лица — и Лёха разобрал: считает. Раз, два, три, четыре...

Телевизор мигнул.

Не выключился. Именно мигнул. Доля секунды — темнота, щелчок, потом картинка. Только свет в студии стал другим. Желтее. Грязнее. Как в подъезде, когда лампочка почти сдохла, светит из последних сил.

Лёха ковырнул вилкой лапшу. Взял в рот. Остыла уже.

— Постановка, — сказал вслух. В пустой квартире это звучало не как мысль, а как факт, как приговор: мужик сказал, значит, оно такое. Постановка.

Но одна из участниц (тётка лет пятидесяти, в цветастом платке, одна из тех, что называют себя потомственными) вдруг упала. Не упала — рухнула. На колени, прямо в пол студии, и микрофон поймал этот звук: гулкий, влажный, от которого у Лёхи стало как-то дурно в животе. Так не падают специально. Так падают, когда ноги перестают слушаться, когда тело просто выключается.

Ведущий не отреагировал.

Вот это было странно. На любом шоу, даже таком дешёвом, если участнику вдруг плохо, всё сразу начинается: люди с везде, камера отъезжает, кто-то суёт нашатырь, врачи появляются. Но ведущий просто стоял и смотрел. Остальные пятеро стояли. А тётка на коленях подняла лицо — на нём не было ничего. Совсем ничего. Как выключенный экран, как отключённый телефон.

Лёха поставил кастрюлю на пол рядом с собой.

Считающий мужик с серьгой дошёл до какого-то числа, замолчал. Потом открыл рот пошире — и из него пошла кровь. Не потекла, не хлынула с фонтаном. Пошла — как вода из крана, когда открываешь на четверть оборота. Тёмная, ровная струйка по подбородку, на рубашку, на пол студии.

Постановка, подумал Лёха. Капсулы с краской, всё известное дело. Он видел на ютубе видосы — берут, прикусывают, краска капает, готово. Не кровь, а краска, обычная.

Но камера не отъезжала. Наоборот — наезжала, крупный план, и Лёха узрел: кровь (краска? всё равно) шла не изо рта. Из глаз. Сочилась из уголков глаз, по скулам текла, с мочки уха капала — того самого уха с серьгой.

Телевизор мигнул снова.

Когда картинка вернулась, в студии была тишина. Абсолютная, полная. Лёха даже дыхания не слышал — ни своего, ни шести человек на экране. Потом сообразил: звук пропал. Телек работает, изображение идёт, но звука нет. Полной тишины.

Он взял пульт. Прибавил громкость. Полоска на экране поползла вправо: 15, 20, 30, 45, максимум — ничего не изменилось. Тишина. Как если б кто-то по ту сторону экрана нажал mute и потом кнопку сломал, чтоб не отжиналась.

А потом — вот в этом месте Лёхина трезвость ума, та самая, в которой он так гордился, дала первую трещину (маленькую, как царапина на стекле, но трещину) — ведущий повернулся к камере. Не к зрительному залу, не к участникам. К камере. К Лёхе. И шепнул. Звук вернулся только на эту одну секунду, хриплый, как из-под воды, как из-под земли:

— Не переключай.

Лёха переключил.

Футбол. Бегают. Мяч. Трибуны орут. Нормальный мир, понятный, в котором всё правила следует.

Он просидел на футбольном канале минут семь. Может, двенадцать. Дольше, чем хотел. Руки подрагивали, но это ерунда — натрий в дошираке, давление, нервишки. Потом переключил назад.

Студия была пуста.

То есть не пуста. Студия была — но людей там не было. Шесть стульев в кругу (когда они, интересно, стулья поставили, когда встали же раньше?). На полу пятна. Камера стояла криво, будто её толкнули и она намертво замерла на штативе под какой-то дурацкий углом. В углу экрана край чего-то красного. Ткани? Нет. Лёха смотрел, смотрел — это был платок. Цветастый. Тёткин платок.

Он лежал на полу, и конец его был мокрый.

Телевизор мигнул в третий раз. На этот раз экран не вернулся — завис на помехах. Белый шум, серая рябь, то самое шипение, которое в детстве означало конец эфира, спать пора, уже ночь.

Лёха выключил. Встал. Прошёл на кухню, вылил остатки лапши в раковину, помыл кастрюлю — руки не дрожали, всё нормально. Постановка. Рейтинги падают, придумали жестяков, капсулы с краской, фокусы для дураков. «Не переключай» — дешёвый трюк, видел он таких сто.

Вернулся.

Телевизор работал.

Он его выключил. Точно выключил — нажал, экран потух, услышал щелчок, всё. Но телевизор работал.

На экране была не студия.

На экране была комната. Его комната. Снятая откуда-то сверху, из того угла потолка, где трещина — та, что Лёха заклеивал обоями, но обои отошли. Он видел свой диван, свою кастрюлю на полу, видел свои тапки. Балконную дверь, засохшую герань на подоконнике.

Видел себя — стоящего перед этим самым телевизором.

Вид со спины. Затылок, линялая футболка, трусы в клетку. Испугаться не успел толком — мозг ещё бежал по привычной тропе: постановка, розыгрыш, скрытая камера, идиотское шоу. Но тропа обрывалась потому что в углу экрана, в том самом углу потолка с трещиной, что-то двигалось.

Маленькое. Тёмное. Как паук, только не паук. Пауки не улыбаются.

Лёха поднял голову. Посмотрел на потолок.

Трещина в углу была шире, чем он помнил. Обои вокруг неё потемнели. И из неё — он увидел краем глаза, боковым зрением, тем что движенье ловит лучше, чем прямой взгляд, — из трещины смотрели.

Он не закричал. Просто сел на пол. Ноги перестали работать — как у той тётки в студии.

Телевизор зашипел белым шумом.

Потом голос — не ведущего, другой, странный, как если б шесть человек говорили хором, но чуть вразнобой, не в такт — произнёс:

— Ритуал завершён. Контакт установлен.

Экран погас. Насовсем. Лёха сидел на полу в темноте и слушал, как в трещине на потолке что-то дышит. Медленно. Ровно. Терпеливо. Так дышат те, кто никуда не спешит, кто может ждать.

Он вспомнил: балкон на первом этаже, окно не заклеено, можно встать прямо сейчас, в трусах, в тапках, без паспорта и документов, на улицу, где светят фонари, где ларёк, где Зина торгует сушками до двух ночи.

Но не встал.

Потому что дышало не только сверху. Отовсюду: из-за обоев, из-под дивана, из кастрюли в раковине. Квартира дышала.

И откуда-то — из телевизора? из стен? из собственной башки? — тихо-тихо считали.

Раз.

Два.

Три.

Середина января. Глеб приехал с двумя чемоданами и коробкой картонной. Однушка на Бабушкинской, тридцать пять тысяч в месяц. Не мечта, но денег больше нет, и выбирать нельзя.

Квартира — стандартный набор: прихожая в полтора метра (в ней разве что повернуться можно), кухня пять квадратов, комната, которая комнатой и является, хотя и не ахти какая. Обои мелкий цветочек, батарея жарит как сумасшедшая, в углу стоит советский шкаф, встроенный, тяжелёхонький, вросший в саму стену — от пола до потолка, двустворчатый, потёртый.

Разгрузил вещи. Сунул коробки в шкаф, потом видит: на внутренней стороне двери царапины. Глубокие. Рваные, как от ногтей. Много их. Штук тридцать, наверное, может быть сорок.

Кот, подумал Глеб — что ж, логично. Коты царапают. Они так делают. Он закрыл дверцу и забыл про это.

Первую неделю всё шло нормально. Ну, почти. Дом старый, скрипит, трубы гудят по ночам, соседи сверху в два часа пашут какие-то тяжести, словно перестанавливают мебель в кошмарном темпе, но это просто старый дом, он к этому привык быстро. Работа из дома: экран, код, потом кофе, снова код.

Тишина.

Потом звук.

Девятый день. Глеб лежит, телефон в руках перед сном, час ночи примерно, за окном фонарь какой-то выкидывает рыжее пятно на потолок, и вот — скрежет. Тихий-тихий, как будто кто-то ведёт ногтем по дереву, медленно, совсем не спеша.

Из шкафа.

Он замер. Слушает. Тишина. Потом снова. Скр-р-р, пауза, скр-р-р — как маятник какой-то, размеренный.

Встал, подошёл, распахнул дверцу — коробки, куртка на вешалке, рюкзак старый. Все. Ничего. Даже постучал по задней стенке, глухой звук, бетон. Всё нормально.

Ветер. Или дом сел. Хрущёвки же.

Лёг обратно. Звук не вернулся.

Но на следующую ночь — вернулся. И на следующую. Одно и то же каждый раз: час ночи, скрежет из шкафа, минуту-две, потом конец. Глеб открывал — ничего там. Начал спать с наушниками.

Четырнадцатый день. Он полез в шкаф за коробкой с ботинками. И увидел.

Новые царапины.

Постойте. Старые были только на правой дверце, он же помнит точно. А теперь — на обеих. И свежие, глубже, светлая древесина под лаком, как будто вчера кто-то скоблил ногтями или чем-то острым.

Потрогал. Заноза в палец.

Сел на пол. Смотрит на эти борозды минут пять, может быть дольше. Коты так не царапают. Это было... как бы это сказать. Пять параллельных линий, потом снова пять, потом ещё — рваные, судорожные, как будто кто-то скрёб изнутри и не мог остановиться, скрёб с отчаянием какого-то.

Изнутри.

Вечером телефон на запись, прислонил его к стопке книг, камера смотрит на шкаф, ночной режим — и спать. Уснул не сразу.

Утром руки трясутся, листает видео. Перемотал на час ночи. 00:58, 00:59, 01:00... Ничего, минуты две шкаф стоит, тёмный, полоса от фонаря чертит линию по дверце, потом — 01:07 — дверца двинулась. Сама. Медленно, сантиметр за сантиметром, щель идёт в ширину, три сантиметра, пять, камера дрянь, зернистое месиво, но видно: в щели — темнота. Густая, плотная, совсем другая, не такая как в комнате.

И в этой темноте что-то шевельнулось.

Отмотал назад, посмотрел ещё пять раз. На пятый раз понял, что не разберётся — зернисто слишком. Движение есть, но что — не видно. Может, тень. Может, куртка на сквозняке. Может.

Поехал в «Ситилинк». Камеру купил — маленькую, инфракрасная подсветка, для дома. Три тысячи. Три тысячи за сон спокойный, ладно, нормальная цена.

Установил на полку, направил прямо на шкаф. Картинка на телефоне — чёткая, каждую трещину видно.

Лёг. Глаза закрыл.

В час проснулся. Не от звука, от тишины. Такой, когда даже трубы молчат и часы на кухне забыли про свою работу. Лежит, потолок смотрит. Воздух стоит как стена.

01:04 скрежет начался.

На этот раз громче. Не робкий. Настойчивый, как чья-то работа, скр-р-р-р, скр-р-р-р, без пауз, ритмичный, кто-то трудится там, внутри, упорно, зачем-то.

Глеб не встал. Лежит, сердца удары считает. Тридцать. Шестьдесят. Сто.

Скрежет стих.

Утром приложение камеры.

Всё было видно.

01:03 — тишина, шкаф закрыт, инфракрасная подсветка сыпет мертвенный свет. 01:04 — левая дверца дрогнула, открылась медленно, плавно, как изнутри толкают, но осторожно, не торопятся. Щель. Чернота в щели. Потом рука высунулась.

Нет. Не рука.

Что-то похожее. Длинное, серое в этом свете, с пальцами — тонкими, неправильными, слишком длинными, как будто в каждом пальце на два сустава больше, чем надо, и гнутся они не там, где должны. Эта штука высунулась и начала скрести по внутренней стороне двери. Методично. Сверху вниз. Сверху вниз. Маятник.

Потом убралась. Дверца закрылась. Беззвучно.

Посмотрел пять раз. На шестой вырвало в раковину.

Вышел из квартиры. Второй этаж. Дверь. Зинаида Павловна — восемьдесят с чем-то, божий одуванчик в фланелевом халате, мутные глаза, но цепкие.

— Зинаида Павловна, простите за ранний визит. Кто до меня в тридцать шестой жил?

Долго смотрит из-за цепочки.

— Мальчик жил. Худой, бледный. Тихий был.

— Давно уехал?

Пауза.

— Он не уехал. Его увезли. На скорой. Скрывает голос. — В шкафу сидел. Всё время в шкафу. Соседи вызвали, когда запах пошёл. Дней пять там просидел. Живой был, но... поворачивает палец у виска. — Говорил, внутри дышит. Что стенка живая, что там кто-то есть, ждёт.

— Ждёт чего?

— А я откуда знаю?

Поднялся к себе. Запер дверь. К шкафу подошёл. Открыл.

Вытащил всё до последней вещи — коробки, куртку, рюкзак. Шкаф пустой. Задняя стенка — лист ДСП, потемневший, с бурыми разводами.

Провёл ладонью. Шершаво. Холодно. И вот пальцы нащупали трещину. В нижнем правом углу, узкая, чуть шире пальца, раньше не видел — коробки заслоняли. От пола вверх сантиметров двадцать, неровная, рваная.

Наклонился.

Теплом тянет из трещины.

Это не сквозняк. Тёплый, влажный воздух, запах кисловатый — как дыхание чьё-то, размеренное, вдох, выдох, вдох. Стенка дышит.

Достал телефон, фонарик включил, поднёс к щели. Темнота. Густая, маслянистая. Луч упирается и не идёт дальше, как будто за сантиметром ДСП есть пространство, которое светиться не хочет.

Погоди. Там не пустота. Что-то есть. Близко. Очень близко. Фонарик упирается не в темноту — в поверхность какую-то.

Выключил фонарик. Наклонился ещё.

Щека к ДСП прижалась. Холодно. Он глаз к трещине прижал.

По ту сторону — в сантиметре от его лица, отделённый миллиметром прессованного дерева — глаз смотрел на него.

Человеческий.

Не моргающий.

И в этот момент дыхание из щели остановилось. Как будто то, что дышало за стенкой, тоже прижалось к трещине, ждёт, терпеливо, и тогда дверца шкафа за его спиной медленно, не спеша начала закрываться.