Борщ на первом этаже

Почтовый ящик Людмилы Петровны не закрывался.

Я это понял не сразу. День третий был, или пятый — вообще запутался. Но точно помню: газеты из щели торчали, как язык собаки в жару, и каждое утро туда попадала новая. Кто это ещё бумажные газеты читает? «Аргументы и факты» — да, этот кто-то точно читал. Жила она тут: третий подъезд, первый этаж, вторая квартира.

Я над ней.

То есть был.

Нет, жил. Живу. Формально вроде живу — спим там, едим, коммуналку плачу. Только вот после того четверга я минимизирую время в этом месте, и если вы слушаете, то сами поймёте почему.

Число одиннадцатое — вот тогда запах появился. Сначала думал, что не одиннадцатое, потом вспомнил: как раз ёлку на помойку волок в феврале (да, знаю, странно), и в подъезде вонь такая — кислая, давящая. Канализация, подумал. Хрущёвка, старая, трубы ещё при Брежневе менялись, потом только ржаветь начали. Обычное дело для таких домов.

Прошла неделя. Запах стал другим.

Сладким. Но не печеньем пахло.

Вы представляете? Или не хотите. И правильно, не стоит. Но скажу всё равно: это запах мяса, которое уже не совсем мясо, а превращается во что-то... в землю. В какую-то химию. В тяжёлую, приторную гадость, которую не перебивает ни морской бриз из баллончика, ни три слоя малярного скотча на решётке. Я пробовал. Всё пробовал.

Двадцать третьего февраля позвонил участковому (запомнил, потому что праздник). Денис Сергеевич, молодой, ушастый, вечно с папкой под мышкой. Пришёл только двадцать пятого.

Вскрыли дверь.

За спиной у Дениса Сергеевича я стоял, смотрел, как слесарь Толик из ЖЭКа монтировкой замок ковыряет, матерится вполголоса (уважение, видимо, либо к мертвецу, либо к участковому — не разобрать). Щёлк. Дверь открывается сантиметров на десять и упирается.

В цепочку.

Которая изнутри.

Денис Сергеевич глядит на меня. Я на него. Толик — «ё-моё» — и кусачками цепь перекусывает.

В прихожей порядок. Тапочки: бордовые войлочные, задники стоптаны, и ещё мужские, клетчатые, размер сорок четвёртый наверное. Людмила Петровна — ну, бабушка была, нога тридцать седьмого-восьмого. Мужские тапочки — это не должно быть. Это не может быть.

Мы прошли дальше.

Людмила Петровна в кресле. Старое, продавленное, зелёный гобелен с какими-то цветами (лилии там или что-то в этом роде). Сидит прямо, руки на подлокотниках, голова чуть в сторону, как будто уснула перед телевизором. Только.

Уснула не очень.

Плазма работала. «Самсунг», новенький, приличный. На экране — «Слово пацана», сезон второй, я по заставке узнал. Звук тихий, но в полной тишине казалось, что оглушительный. Макс Корж оттуда — медленная, басистая песня. Саундтрек какой-то.

Денис Сергеевич — бледный весь.

Я — нет. Я вообще ничего не ощутил, только запах (плотный, как одеяло) и какую-то тупую растерянность. Не страх. Страх — это потом, ночью. Сначала просто не могу сообразить.

Потом кухня.

Денис Сергеевич туда пошёл, я вслед (зачем — не понимаю, ноги сами несли). Кухня маленькая, метров шесть, окно во двор, занавески в ромашку. Газовая плита, раковина, холодильник белый, гудит. Обычная кухня в обычной квартире.

В сушилке — посуда. Две тарелки, две ложки, кружка.

Две штуки.

На плите стоит кастрюля. Эмалированная, синяя, край отколот. Денис Сергеевич крышку поднял.

Борщ.

Свежий. Тёплый ещё, почти горячий. Сметана, укроп сверху зелень, видно. Борщовый запах — он пробил весь остальной ужас, и на секунду мне — по-детски, по-домашнему — стало хорошо. А потом... дошло.

Людмила Петровна в кресле сидит. Три недели сидит. Борщ кто-то варил.

На столе счёт за электричество. Оплачен, печать Сбербанка, число: двадцать второе. Вчера было. Людмила Петровна умерла в начале февраля — третьего, четвёртого числа, по предварительным оценкам.

Счёт оплатили через девятнадцать дней после смерти.

Мы вышли. Денис Сергеевич дверь опечатал, бригаду вызвал. У него руки не дрожали — молодец. У меня дрожали. Я на второй этаж подернулся, оба замка запер.

Потолок подо мной — её потолок.

Тишина.

В одиннадцать ночи услышал шаги.

Подо мной. В её квартире. Опечатанной. Шаркающие, не спешные, туда-сюда — от комнаты к кухне. Маятник какой-то. И потом — звук. Не сразу сообразил какой.

Кто-то конфорку включил.

Газовая плита, пьезоподжиг, щёлк — это я слышал тысячу раз. Щёлк. Гудит газ.

Денис Сергеевич звонить не стал. Что я скажу? «Там ходят»? В опечатанной квартире мертвой старухи? Он подумает, что я с ума сшёл.

Лёг спать. То есть лёг. Спать не спал.

Три ночи — телевизор снизу. Тихо, но я узнал мелодию. Макс Корж. Знакомое дело.

Утром спустился. Печать целая. Не тронута.

Из-под двери — борщ. Свежий, пахнет.

Я три минуты стоял перед этой дверью (или десять, или тридцать секунд — не уследил). За дверью тишь. Потом, я готов клясться, кто-то тарелку на стол поставил. Фарфор о клеёнку — мягкий звук, домашний.

Тапочки. Шлёп-шлёп. К двери.

Я вверх так быстро, что ступень пропустил, колено об край — содрал. Тридцать четыре года, прораб по профессии, я не верю ни во что сверхъестественное, но я содрал колено, убегая от звука тапочек.

Через два дня тело вывезли. Эксперты ещё раз дверь открывали. Я со своего этажа подсматривал. Один вышел покурить, говорит другому:

«Борщ свежий, в кастрюле. Сегодня варен. Квартира два дня запечатана, окна закрыты. Кто, блядь, борщ готовит?»

Коллега молчит. Докурили. Ушли.

Снова ночь. Опять шаги. Снова конфорка. Телевизор.

Неделя прошла — я съехал. Снимаю однушку в Бирюлёво, далеко от работы, но подальше от третьего подъезда подальше.

Свою квартиру выставил на продажу. Приходят люди, смотрят, кивают — и отказываются. Все. Каждый раз. Риелтор говорит: рынок плохой. Я думаю: не рынок.

Вчера звонила Валентина. С третьего этажа. Соседка.

«Ты слышишь? Снизу?»

Я соврал. Сказал нет.

«А я слышу. Каждую ночь. Ходит, ходит. Борщом пахнет. И интересное такое...»

«Что?»

«Газ отключили. Свет, воду — тоже. А пахнет. Каждое утро. И эти тапочки, боже, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп...»

Положила трубку.

Я сижу на кухне в своей бирюлёвской однушке. Час ночи. За окном — двор, фонарь, мусорные баки.

Ничего.

И вот я слышу.

Подо мной. Первый этаж.

Шлёп-шлёп.

Шлёп-шлёп.

Запах. Борщ. Свежий, с укропом.

Но я на первом этаже. Подо мной подвал.

Подвал.

Щёлк — конфорка.