Лента контента

Почтовый ящик Людмилы Петровны не закрывался.

Я это понял не сразу. День третий был, или пятый — вообще запутался. Но точно помню: газеты из щели торчали, как язык собаки в жару, и каждое утро туда попадала новая. Кто это ещё бумажные газеты читает? «Аргументы и факты» — да, этот кто-то точно читал. Жила она тут: третий подъезд, первый этаж, вторая квартира.

Я над ней.

То есть был.

Нет, жил. Живу. Формально вроде живу — спим там, едим, коммуналку плачу. Только вот после того четверга я минимизирую время в этом месте, и если вы слушаете, то сами поймёте почему.

Число одиннадцатое — вот тогда запах появился. Сначала думал, что не одиннадцатое, потом вспомнил: как раз ёлку на помойку волок в феврале (да, знаю, странно), и в подъезде вонь такая — кислая, давящая. Канализация, подумал. Хрущёвка, старая, трубы ещё при Брежневе менялись, потом только ржаветь начали. Обычное дело для таких домов.

Прошла неделя. Запах стал другим.

Сладким. Но не печеньем пахло.

Вы представляете? Или не хотите. И правильно, не стоит. Но скажу всё равно: это запах мяса, которое уже не совсем мясо, а превращается во что-то... в землю. В какую-то химию. В тяжёлую, приторную гадость, которую не перебивает ни морской бриз из баллончика, ни три слоя малярного скотча на решётке. Я пробовал. Всё пробовал.

Двадцать третьего февраля позвонил участковому (запомнил, потому что праздник). Денис Сергеевич, молодой, ушастый, вечно с папкой под мышкой. Пришёл только двадцать пятого.

Вскрыли дверь.

За спиной у Дениса Сергеевича я стоял, смотрел, как слесарь Толик из ЖЭКа монтировкой замок ковыряет, матерится вполголоса (уважение, видимо, либо к мертвецу, либо к участковому — не разобрать). Щёлк. Дверь открывается сантиметров на десять и упирается.

В цепочку.

Которая изнутри.

Денис Сергеевич глядит на меня. Я на него. Толик — «ё-моё» — и кусачками цепь перекусывает.

В прихожей порядок. Тапочки: бордовые войлочные, задники стоптаны, и ещё мужские, клетчатые, размер сорок четвёртый наверное. Людмила Петровна — ну, бабушка была, нога тридцать седьмого-восьмого. Мужские тапочки — это не должно быть. Это не может быть.

Мы прошли дальше.

Людмила Петровна в кресле. Старое, продавленное, зелёный гобелен с какими-то цветами (лилии там или что-то в этом роде). Сидит прямо, руки на подлокотниках, голова чуть в сторону, как будто уснула перед телевизором. Только.

Уснула не очень.

Плазма работала. «Самсунг», новенький, приличный. На экране — «Слово пацана», сезон второй, я по заставке узнал. Звук тихий, но в полной тишине казалось, что оглушительный. Макс Корж оттуда — медленная, басистая песня. Саундтрек какой-то.

Денис Сергеевич — бледный весь.

Я — нет. Я вообще ничего не ощутил, только запах (плотный, как одеяло) и какую-то тупую растерянность. Не страх. Страх — это потом, ночью. Сначала просто не могу сообразить.

Потом кухня.

Денис Сергеевич туда пошёл, я вслед (зачем — не понимаю, ноги сами несли). Кухня маленькая, метров шесть, окно во двор, занавески в ромашку. Газовая плита, раковина, холодильник белый, гудит. Обычная кухня в обычной квартире.

В сушилке — посуда. Две тарелки, две ложки, кружка.

Две штуки.

На плите стоит кастрюля. Эмалированная, синяя, край отколот. Денис Сергеевич крышку поднял.

Борщ.

Свежий. Тёплый ещё, почти горячий. Сметана, укроп сверху зелень, видно. Борщовый запах — он пробил весь остальной ужас, и на секунду мне — по-детски, по-домашнему — стало хорошо. А потом... дошло.

Людмила Петровна в кресле сидит. Три недели сидит. Борщ кто-то варил.

На столе счёт за электричество. Оплачен, печать Сбербанка, число: двадцать второе. Вчера было. Людмила Петровна умерла в начале февраля — третьего, четвёртого числа, по предварительным оценкам.

Счёт оплатили через девятнадцать дней после смерти.

Мы вышли. Денис Сергеевич дверь опечатал, бригаду вызвал. У него руки не дрожали — молодец. У меня дрожали. Я на второй этаж подернулся, оба замка запер.

Потолок подо мной — её потолок.

Тишина.

В одиннадцать ночи услышал шаги.

Подо мной. В её квартире. Опечатанной. Шаркающие, не спешные, туда-сюда — от комнаты к кухне. Маятник какой-то. И потом — звук. Не сразу сообразил какой.

Кто-то конфорку включил.

Газовая плита, пьезоподжиг, щёлк — это я слышал тысячу раз. Щёлк. Гудит газ.

Денис Сергеевич звонить не стал. Что я скажу? «Там ходят»? В опечатанной квартире мертвой старухи? Он подумает, что я с ума сшёл.

Лёг спать. То есть лёг. Спать не спал.

Три ночи — телевизор снизу. Тихо, но я узнал мелодию. Макс Корж. Знакомое дело.

Утром спустился. Печать целая. Не тронута.

Из-под двери — борщ. Свежий, пахнет.

Я три минуты стоял перед этой дверью (или десять, или тридцать секунд — не уследил). За дверью тишь. Потом, я готов клясться, кто-то тарелку на стол поставил. Фарфор о клеёнку — мягкий звук, домашний.

Тапочки. Шлёп-шлёп. К двери.

Я вверх так быстро, что ступень пропустил, колено об край — содрал. Тридцать четыре года, прораб по профессии, я не верю ни во что сверхъестественное, но я содрал колено, убегая от звука тапочек.

Через два дня тело вывезли. Эксперты ещё раз дверь открывали. Я со своего этажа подсматривал. Один вышел покурить, говорит другому:

«Борщ свежий, в кастрюле. Сегодня варен. Квартира два дня запечатана, окна закрыты. Кто, блядь, борщ готовит?»

Коллега молчит. Докурили. Ушли.

Снова ночь. Опять шаги. Снова конфорка. Телевизор.

Неделя прошла — я съехал. Снимаю однушку в Бирюлёво, далеко от работы, но подальше от третьего подъезда подальше.

Свою квартиру выставил на продажу. Приходят люди, смотрят, кивают — и отказываются. Все. Каждый раз. Риелтор говорит: рынок плохой. Я думаю: не рынок.

Вчера звонила Валентина. С третьего этажа. Соседка.

«Ты слышишь? Снизу?»

Я соврал. Сказал нет.

«А я слышу. Каждую ночь. Ходит, ходит. Борщом пахнет. И интересное такое...»

«Что?»

«Газ отключили. Свет, воду — тоже. А пахнет. Каждое утро. И эти тапочки, боже, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп...»

Положила трубку.

Я сижу на кухне в своей бирюлёвской однушке. Час ночи. За окном — двор, фонарь, мусорные баки.

Ничего.

И вот я слышу.

Подо мной. Первый этаж.

Шлёп-шлёп.

Шлёп-шлёп.

Запах. Борщ. Свежий, с укропом.

Но я на первом этаже. Подо мной подвал.

Подвал.

Щёлк — конфорка.

Ноябрь. Вот именно — ноябрь, и это как-то важно, хотя вряд ли кому-то при первом прочтении это само по себе скажет.

Приехали закрывать сезон. Сливать из труб воду, розы прикрывать лапником, из сарая натаскать чего-нибудь ненужного, а потом зимой вдруг окажется, что именно это спасает жизнь. Один и тот же ритуал каждый год. Калужская область, СНТ «Рассвет», участок сорок семь — шесть соток глины, две яблони и дом, который отец строил... ну, долго. Тринадцать лет, говорит.

Лена в машине сидела. Не вылезла. Три градуса мороза, промозглая сырость, ветер с поля режет по щекам — да, можно понять её безмолвный протест. Я пошёл.

Зинаида через забор.

Забор у нас профлист, два метра, зелёный — красит его каждый год, или примерно так. Но Зинаида небольшого роста, голос у неё выработан годами: профлист не преграда. Она всегда на участке, это уже факт. Закрытие сезона, его открытие, июльская жара, середина июня — Зинаида там, и всё. За семьдесят ей. Когда именно перевалило за эту цифру — никто толком не знает, да и спрашивать как-то... неловко.

— Дима! Димочка! Иди-ка сюда, покажу тебе кое-что.

Подошёл. Зинаида со своей стороны забора, в ватнике (синяя, потёртая), платок на голове, и в руках — миска. Пластмассовая, жёлтая, такие продают в «Фикс Прайсе» пачками, тридцать рублей за штуку, может, и дешевле. В миске — ягода. Голубика.

Крупная. Крупная, как это неправильно для голубики — почти виноград. Тёмно-синяя, матовая, как будто напудрена. И запах — во ноября! Запах такой, что совсем не ноябрь. Август, солнце палит, кусты под ягодами трещат, воздух сладкий, перебродивший. Не сейчас. Не при трёх градусах.

— Зинаида Петровна, откуда это у вас? — спросил я. Потому что ноябрь. Вот именно из-за этого.

— Сорт особый, — ответила она. Улыбнулась — улыбка хорошая, по-бабушкиному, морщины у глаз, добро в лице. — Бери, не робей. Леночке отнеси. Может, дети у вас есть? Тогда детям.

Детей нет. Она это каждый раз спрашивает, словно забывает.

Я горсть взял. Просто так, по привычке, как берёшь через забор, не раздумывая, вежливость такая или остатки совести — положил в рот. Ягода лопнула, разошлась во рту, и вкус... Голубика — это знают все — кисло-сладкая. Эта — нет. Просто сладкая, без кислинки, совсем. Как мёд, но с текстурой ягоды, с этой плотностью, с косточками. Неправильное что-то, я сразу почувствовал. Или нет, почувствовал потом, когда всё началось.

— Вкусная, — сказал я.

— Ешь ещё. Не стесняйся. Ешь, деточка.

Я пакет набрал. Полтора литра, не меньше. Отнёс Лене в машину. Она попробовала, глаза расширила (удивление или что-то ещё?), съела, кажется, стакан. После этого мы возились с кранами, я матерился по привычке, Лена розы укрывала, обычное дело. Затемно уехали.

М3. Два с половиной часа до Москвы, если дорога не встанет. Лена включила колонку, «Комсомольск» пошёл — не люблю, но спорить не стал. Тянулись за окном фонари, редкие, жёлтые, между ними — ничего, абсолютная чёрнота подмосковной трассы в ноябре.

Посмотрел на свои руки.

На руле. Они — синие. Не оттенок. Синие. Как будто обе руки макнул в чернила до запястья. Ногти, подушечки пальцев, складки на суставах — всё одного цвета.

— Лен.

Она подняла ладони. То же самое. Синие, как у трупа.

— Голубика, — сказала она. — Отмоется.

Но не отмылось. Ни той ночью, ни утром, ни через день. Я щёткой тёр, содой, лимонным соком — ничего. Синева словно в коже сидела, постоянная, как наколка. К четвергу я уже не обращал внимания; коллеги посмотрели, плечами пожали, кто-то пошутил про чернику.

В пятницу.

Свет.

Нить тонкая, синяя, от пола к потолку, в углу коридора, между вешалкой и стеной. Моргнул — пропала. Потёр глаза. Опять — нить. Тоньше волоса, ультрафиолет почти, синий такой, что режет глаз. Дрожит, как гитарная струна, когда щипок отпустишь.

— Лен, подойди сюда.

Пришла. Стоит.

— Где смотреть-то?

— Угол. Синее. Нитка.

Потом стояла. На угол смотрела, потом — на меня. На меня, а не на угол.

— Там ничего нет, Дим.

Ладно. Может быть. Усталость, поздно сплю, витамин D, кровь пуста. Лёг спать, про нить забыл.

Но в субботу их было уже три.

Две в спальне, одна на кухне. Мерцают, тонкие, живые. Я руку протянул — пальцы прошли сквозь. Никакого сопротивления. Но видны. Видны же!

Лена не видит.

Воскресенье. Гудение началось.

Тихое, ровное, как трансформатор за стеной, только за стеной — Петровы с телевизором, за другой — бабушка с кошками, трансформатора там нет. Гудит откуда-то изнутри, или отовсюду, или это я гудю внутри себя. Проверил трубы, вентиляцию, холодильник выключил, вилку вытащил. Квартира в полной тишине и темноте. Всё выключено. И гудит.

Лена спала.

Я на кухне сидел, синие пальцы в стол уперли, и слушал. «Всё решено» в голове крутилась — мелодия, по кругу, мягкие синтезаторы, ласковая, и не отогнать её.

Понедельник, работа.

Павелецкая. Офис. Сорок человек, опенспейс, кофемашина жужжит. Нитей нет — проверил. Гудения тоже нет. Нормально.

Позвонила мама.

— Дим, слушай. Мы с папой вашу голубику попробовали. Ты нам оставил, помнишь?

Не помнил. Мы не оставляли. Но пакет — жёлтый, «Фикс Прайс» — я вдруг вспомнил, что видел на маминой кухне. Когда заезжали. В субботу? Или воскресенье. Не помню почему.

— Вкусная, — сказала мама. — Только руки синие. Не отмываются.

Я хотел сказать: не ешь больше. Открыл рот, подумал почему-то — и не сказал. Мысль: а почему? Голубика и голубика. Сорт. Особый.

Ночью проснулся.

Без четверти три. Цифры на телефоне светят зелёным. Рядом Лена дышит ровно. И из коридора — голос. Как из колодца, тихо.

— Ешь ещё, деточка. Ешь.

Зинаида. Ватник. Платок. Жёлтая миска. Она на даче, в ноябре, в снегу, в Калуге. Она всегда на даче. А мы — четырнадцатый этаж, Бутово, двести километров.

Встал. Вышел в коридор.

Нитей — десятки.

Они углы заполняли, с потолка свисали, перекрещивались как паутина, синие, пульсирующие, живые, материальные чуть ли не. Гудение — громче теперь.

Голос из первого угла. Того самого. Вешалка, стена.

— Особый сорт, Димочка. Для своих выращиваю. Для хороших людей.

Я стоял. Ноги не двигались ни туда, ни сюда. Гудение входило в кости, в кровь. Чувствовал его в зубах, в скулах, в рёбрах — словно кто-то смычком по скелету моему ведёт, медленно, с нажимом, боль такая, но не боль.

— Зинаида Петровна, — я шепотом (почему шепотом?), — что за голубика?

Тишина.

Нити дрожат.

Потом смех. Тихий, бабушкин, как смеются, когда внук наивное спросит.

— Голубика и голубика, Димочка. На здоровье. Скоро ещё привезу.

И исчезла. Голос. Нити остались, гудение осталось, но её — нет.

Вернулся в кровать. Лежал. «Всё решено» — по кругу, Комсомольск, синтезаторы, нежно-нежно, и под это — вибрация квартиры, и синий свет из коридора.

Утром позвонила мама.

— Дим, слушай, странное дело. В углу на кухне светится. Синее.

Я молчу.

— И гудит. Папа не слышит. Я слышу.

— Мам. Больше эту голубику не ешь.

— Её уже нет. Только Зинаида звонила. Говорит, ещё наберёт. До декабря созревает, говорит.

Зинаида звонила. Маме. У мамы её номера нет. Никогда не было.

— Мам, откуда у тебя номер?

— Какой номер? Она просто... сказала. Я слышала.

Пауза.

— Как рядом стояла.

Я положил трубку. Руки тряслись, синие, чужие, не мои.

* * *

Неделя прошла.

Лена видеть начала. Не сказала — я сам заметил. Углы стала обходить, шкаф в коридоре переставила прямо в тот угол, первый. Но нитям шкаф не помеха; они сквозь идут.

У мамы гудение стало громче. Мастера вызвала из управляющей компании. Тот послушал, пожал плечами, в акте написал: источник шума не установлен.

У папы пальцы синие. Папа ягод не ел. Мама говорит: может, пакет трогал. Может быть.

Я спать перестал. Голос — каждую ночь. Без четверти три. Точно.

— Ешь ещё, деточка.

Нечего есть. Ягод нет. Голос не знает или знает, ему всё равно.

Суббота.

Поехали на дачу. Зачем — неведомо. Декабрь. Снег. Минус восемь. Я Лене сказал: трубы проверим. Но трубы мы слили, оба это знаем. В колонке сам «Комсомольск» включился. Мы не ставили. Телефон в кармане лежал.

Забор занесло. Участок Зинаиды тёмный, дом заколочен. Но грядка — видна.

Подошёл к забору, привстал на цыпочки.

Кусты голубики. Зелёные. С ягодами. В декабре, в снегу, в мороз — зелёные, ягоды тёмно-синие, как будто светят.

Корни.

Ветер сдул снег у забора. Корни под профлистом, толстые, синеватые, влажные. На наш участок уходят. И дальше — к дому, к фундаменту.

— Дима.

Обернулся.

Зинаида у крыльца нашего дома. Ватник, платок, жёлтая миска. Улыбка — добрая, обычная, глаза карие.

Только руки.

Синие до локтей. Ярко. Невозможно. Того же цвета, что нити в моей квартире.

— Ешь, Димочка, — сказала она. — Леночке отнеси. Маме. Папе. Всем. Особый сорт.

В миске, под ягодами, что-то двигалось. Медленно. Мерно. Как дыхание. Ягоды приподнимались, опускались, приподнимались.

«Всё решено», — пошло в голове. Ласково. На повторе.

Я руку протянул к миске.

Лена у машины. Смотрит. Молчит. Я видел — её пальцы уже не синие.

Чёрные.