Лента контента

В квартире над Антоном поселились новые жильцы. Он узнал об этом от консьержки — Валентина Степановна, бессменный страж подъезда, сказала между делом:

— На пятый заехали. Тихие вроде.

Она не ошиблась. Тихие — не то слово. Антон жил на четвёртом этаже хрущёвки у метро «Академическая» уже шесть лет и привык слышать всё: как Петровичи со второго смотрят телевизор, как дети с третьего бегают по коридору, как труба в ванной гудит по вторникам. В хрущёвке звуки живут своей жизнью — перекрытия тонкие, стены картонные, тут каждый чих — общее достояние.

Но с пятого этажа не доносилось ничего. Ни музыки, ни голосов, ни шума воды. Как будто там не люди поселились, а пустота заехала с вещами.

Антон ни разу их не видел. Ни на лестнице, ни у почтовых ящиков, ни во дворе. Дверь квартиры — обычная, деревянная, обитая коричневым дерматином — всегда была закрыта. Глазок заклеен изнутри чем-то тёмным.

На третий день после их заезда начались шаги.

Точнее — один и тот же шаг, повторённый множество раз. Антон проснулся в 01:00 — он потом проверил время и запомнил, потому что это стало важным — и услышал: мерные, ровные удары над головой. Шаг-шаг-шаг. Не быстрые и не медленные. Как метроном. Как маятник.

Он полежал, слушая. Двадцать три шага в одну сторону. Пауза — секунда. Двадцать три шага обратно. Пауза. Снова двадцать три. Снова пауза.

Антон посчитал. Комната на пятом этаже была зеркальным отражением его комнаты — метров пятнадцать в длину. Двадцать три шага — это ровно из угла в угол. Кто-то ходил по комнате взад-вперёд, как заведённый.

Он заснул под этот ритм. Утром решил, что новые соседи просто не могут уснуть. Бывает.

Но на следующую ночь шаги повторились. В 01:00. Двадцать три шага. Пауза. Двадцать три обратно. До рассвета.

И на третью ночь. И на четвёртую.

К концу первой недели Антон знал этот ритм лучше, чем собственное сердцебиение. Шаги были абсолютно одинаковыми — не ускорялись, не замедлялись, не сбивались. Ни один живой человек не мог ходить так ровно часами. Люди устают, спотыкаются, останавливаются почесать ногу. Эти шаги были идеальными.

Он поднялся на пятый этаж и позвонил в дверь. Тишина. Ни шагов к двери, ни голоса. Он позвонил ещё раз, постучал. Ничего. Приложил ухо к двери — в квартире было так тихо, как бывает только в пустых помещениях.

— Может, на работе, — сказала Валентина Степановна, когда он спросил. — А что, шумят?

— Нет. Просто хотел познакомиться.

Она кивнула и вернулась к кроссворду.

Антон стал следить. Не специально — просто обращал внимание. Он работал из дома, выходил в магазин, выносил мусор. За две недели он ни разу не увидел, чтобы дверь на пятом этаже открывалась. Ни разу. Но каждую ночь — шаги. Ровно в час. Двадцать три. Пауза. Двадцать три.

Он начал считать шаги перед сном, как овец. Это была ошибка.

Потому что однажды — на семнадцатую ночь — он насчитал двадцать четыре.

Двадцать четыре шага в одну сторону. Как будто комната стала длиннее. Или шаги — короче. Или тот, кто ходил, приблизился к стене на полметра ближе. Антон лежал в темноте и чувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Это было неправильно. Всё было неправильно.

На следующую ночь — двадцать пять шагов.

Потом — двадцать шесть.

С каждой ночью шагов становилось на один больше. Комната на пятом этаже не могла вместить столько шагов — Антон знал её размеры, они были такими же, как у него. Но шаги множились, как будто пространство наверху растягивалось, как будто стены раздвигались во тьме.

Или как будто тот, кто ходил, больше не был ограничен стенами.

На тридцатую ночь шагов стало сорок семь. Антон лежал, закрыв глаза, и слушал, как они идут — ровные, мерные — через всю квартиру, через стены, через перекрытия. Они шли не только над ним. Они шли вокруг.

А потом он заметил то, от чего кровь отхлынула от лица.

Шаги стали тише.

Не потому, что тот, кто ходил, ступал осторожнее. А потому, что он ходил ниже. Звук шёл не с пятого этажа. Он шёл с потолка его комнаты. Прямо над ним. В перекрытии.

Кто-то ходил внутри потолка.

Шаг-шаг-шаг. Двадцать три — как в первую ночь. Из угла в угол. Пауза. Обратно.

Антон включил свет и уставился на потолок. Белая штукатурка. Трещина в углу, которая была всегда. Плафон люстры с засохшими мухами.

Шаги остановились.

Тишина длилась секунду. Две. Три.

А потом — стук. Один-единственный, глухой, изнутри потолка. Как будто кто-то приложил костяшки пальцев к перекрытию.

Прямо над его кроватью.

Антон выключил свет. Сердце ломало рёбра. Он лежал неподвижно, как мёртвый, и слушал.

Шаги возобновились. Но теперь они шли не из угла в угол. Они шли по кругу. Медленно, по периметру потолка. Круг за кругом. Сужаясь. Как спираль.

К центру комнаты. К месту, где висела люстра. К месту прямо над его кроватью.

Когда спираль сомкнулась, шаги остановились. И в тишине, которая упала на комнату, как крышка гроба, Антон услышал дыхание. Не своё. Чужое. Тонкое, частое, жадное.

Прямо над лицом.

Он не помнил, как оказался на улице. Помнил только, что бежал — босиком, в трусах и футболке, по лестнице, мимо почтовых ящиков, мимо спящей Валентины Степановны.

Он провёл ночь в круглосуточном кафе через дорогу. Пил чай. Смотрел на окна своей квартиры. Свет в его окнах был выключен — он был уверен, что выключил.

Но на пятом этаже горел свет. Впервые за месяц. В окне стояла фигура — чёрный силуэт, неподвижный, с опущенными руками.

Она смотрела вниз. На него.

Антон не вернулся в ту квартиру. Забрал вещи днём, с другом, быстро. На потолке он заметил новую трещину — кольцевую, идущую по спирали от углов к центру, к люстре.

Валентина Степановна сказала на прощание:

— А соседи-то твои съехали. Опять тихо.

Антон не стал спрашивать, когда они съехали. Не стал спрашивать, видела ли она их хоть раз. Он знал ответ.

Он знал, что никто не заезжал на пятый этаж.