Лента контента

Марина проснулась от ощущения, что кто-то смотрит на неё. Комната была погружена в темноту — только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на потолке дрожащую полосу. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине старой квартиры, и пыталась понять, что именно её разбудило.

А потом она услышала это — тихий скрип половицы в углу комнаты. Там, где не было ничего, кроме старого кресла и пыльной этажерки с книгами.

Марина медленно повернула голову. Глаза уже привыкли к темноте, и она отчётливо видела силуэт кресла, очертания книжных корешков на полках. Всё было на своих местах. Всё было в порядке.

Но почему тогда её сердце колотилось так громко?

Она закрыла глаза, заставляя себя дышать ровнее. Старый дом. Старые полы. Дерево рассыхается, скрипит само по себе. Это нормально. Это абсолютно нормально.

Скрип повторился. Теперь ближе.

Марина резко села на кровати, вглядываясь в темноту. Её кот Барсик, обычно спавший в ногах, куда-то исчез. Странно — он никогда не уходил ночью.

— Барсик? — позвала она шёпотом.

Тишина. Только едва слышный гул холодильника из кухни и стук собственного сердца в ушах.

А потом она увидела его — Барсик сидел в дверном проёме спальни, его глаза светились двумя зелёными огоньками. Он смотрел не на неё. Он смотрел куда-то в угол комнаты, за её спину.

Марина почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Медленно, очень медленно она начала поворачивать голову.

Угол был пуст. Кресло стояло на своём месте, этажерка отбрасывала привычную тень на стену. Ничего необычного.

И всё же...

Тень от этажерки была неправильной. Слишком длинной. Слишком... человеческой.

Марина моргнула, и тень стала обычной. Просто тень от мебели, искажённая светом уличного фонаря. Она выдохнула, чувствуя себя глупо. Тридцать два года, а боится теней, как ребёнок.

Она потянулась к выключателю настольной лампы.

Лампа не включилась.

Марина пощёлкала выключателем несколько раз. Ничего. Лампочка перегорела. Или... Она посмотрела на часы с подсветкой — 01:01. Цифры горели ровным зелёным светом. Значит, электричество было.

Она встала с кровати, нащупывая ногами тапочки. Надо просто дойти до двери, включить верхний свет, убедиться, что всё в порядке, и лечь спать. Всё просто.

Пол был ледяным, хотя тапочки были на месте. Марина сделала шаг. Потом другой.

Барсик зашипел.

Она замерла. Кот никогда не шипел — это был самый спокойный, самый ленивый кот на свете. Он даже на ветеринара не шипел.

Барсик смотрел всё туда же — в угол за её спиной. Его шерсть встала дыбом, спина выгнулась, хвост распушился вдвое.

Марина не стала оборачиваться. Что-то древнее, первобытное внутри неё кричало: не оборачивайся. Ни в коем случае не оборачивайся.

Она бросилась к двери.

Позади неё что-то сдвинулось. Не скрипнуло — именно сдвинулось, с тихим шорохом, словно ткань скользнула по ткани. Или кожа по коже.

Марина влетела в коридор, хлопнула выключателем. Свет залил прихожую, и она прижалась спиной к стене, тяжело дыша, глядя в тёмный проём спальни.

Пусто. Там было пусто.

Барсик выскользнул из комнаты и прижался к её ногам, дрожа всем телом.

Марина простояла так минут пять, не решаясь пошевелиться. Потом, собравшись с духом, включила свет в спальне.

Комната выглядела совершенно обычно. Кровать со смятым одеялом. Кресло в углу. Этажерка с книгами. Всё на своих местах.

Всё, кроме одного.

На пыльной поверхности этажерки, которую она не протирала уже неделю, чётко виднелись отпечатки. Длинные отпечатки пальцев — слишком длинных, слишком тонких, чтобы принадлежать человеку. Они тянулись от верхней полки вниз, к самому полу.

И на полу, в той самой точке, где заканчивались отпечатки, пыль была примята. Словно там кто-то стоял. Кто-то босой. Кто-то с очень большими, очень узкими ступнями.

Марина медленно подняла глаза к потолку.

В углу, там, где стены сходились с потолком, было тёмное пятно. Просто тень. Наверное, просто тень.

Но Марине показалось — только показалось, конечно — что тень моргнула.

***

Она провела остаток ночи на кухне, с включённым светом и ножом в руке. Барсик сидел на столе, не сводя глаз с дверного проёма.

Когда за окном начало светать, Марина наконец позволила себе расслабиться. Дневной свет всегда прогоняет страхи. Дневной свет делает всё нормальным.

Она встала, чтобы сварить кофе, и краем глаза заметила что-то на холодильнике. Записка. Жёлтый стикер, которого вчера точно не было.

Марина подошла ближе, чувствуя, как снова холодеют руки.

На стикере корявым, детским почерком было выведено всего три слова:

«Теперь я знаю».

А ниже — схематичный рисунок. Фигурка человека в кровати. И рядом — что-то высокое, тонкое, стоящее в углу.

Смотрящее.

Марина медленно повернулась к окну. Солнце уже поднялось, заливая кухню тёплым светом. Всё выглядело таким обычным, таким безопасным.

Но она знала.

Она знала, что сегодня ночью оно вернётся. И в следующую ночь тоже. И через ночь.

Потому что теперь оно знает, что она его видела.

А те, кого видят — не отпускают.

Барсик прыгнул с холодильника ей на руки, и Марина машинально прижала его к себе. Кот смотрел в угол кухни — туда, где утренний свет почему-то не достигал пола.

Там, в этом маленьком островке тени, что-то шевельнулось.

Или ей показалось.

Марина закрыла глаза.

Ей придётся научиться жить с этим. Жить, зная, что каждую ночь, в 01:01, когда мир замирает между вчера и сегодня, в углу её комнаты будет стоять тот, кто теперь знает её имя.

Тот, кто ждёт.

Тот, кто смотрит.

Тот, кто однажды сделает больше, чем просто смотреть.

Она открыла глаза и посмотрела на часы. 06:47. До следующей ночи оставалось чуть меньше девятнадцати часов.

Марина улыбнулась — страшной, пустой улыбкой человека, который понял, что убежать некуда.

И где-то в глубине квартиры, в тени под старым креслом, что-то тихо, почти беззвучно, улыбнулось в ответ.