Лента контента

В прачечной «Пена 24» после полуночи всегда было одинаково: тянуло влажным порошком, гудели сушилки, а за стеной время от времени проходил грузовой состав. В эти часы звук становился главным. Скрип стула в углу казался шагом, щелчок реле - чьим-то вздохом, а отражение в стеклянной двери часто выглядело на секунду чужим. Арсений привык. Он любил ночные смены за их простоту: протер панели, проверил фильтры, внес цифры в журнал, сел за стойку и сиди в тишине до рассвета.

В 01:01, когда он как раз закрывал таблицу на ноутбуке, автомат жетонов мигнул зеленым и сам выдал чек. В зале не было ни одного клиента. Металлический кружок со звоном упал в лоток.

На чеке было напечатано: «Жетон №0».

Арсений сначала даже усмехнулся. Номера начинались с единицы. Нулевого не существовало. Он открыл крышку автомата, проверил кассету, перезапустил блок питания и хотел уже вернуться за стойку, но заметил в дальнем ряду свет.

Стиральная машина у стены, самая старая, включилась сама. Дверца была заперта, внутри пусто, а на дисплее горело: «7,3 кг | Цикл 00». Барабан крутился медленно, будто не стирал, а считал обороты.

Он нажал аварийный стоп. Ничего. Выдернул вилку из розетки. Вилка осталась в руке, а барабан продолжил вращаться.

И тогда на кафеле за его спиной тихо, один за другим, начали проступать мокрые следы. Не появлялись из воздуха, а именно проступали, как чернила через тонкую бумагу. Цепочка тянулась от работающей машины к автомату с порошком и заканчивалась у служебной двери, которую заперли прошлой осенью после протечки. Ключ от нее хранился у владельца, который жил в другом районе и ночью никогда не отвечал.

Арсений взял рацию, вызвал охрану. В ответ пришел только сухой треск. Он проверил вход, запасной выход, окна: все закрыто, все как положено. Вернувшись к стойке, увидел, что внутренний телефон мигает входящим вызовом. На экране было: «Внутр. 0».

Он снял трубку и услышал собственный голос, только чуть более хриплый:
- Не называй свое имя вслух.

Потом в трубке пошел шепотный отсчет: десять, девять, восемь...

Арсений бросил трубку так резко, что она качнулась на шнуре и ударилась о стенку. Из-под кассы, где обычно лежали одноразовые перчатки, торчал уголок старой тетради в клетку. Он не помнил, чтобы видел ее раньше. На последней странице карандашом было написано:

«Если после часа ночи появился нулевой жетон, не открывай старую машину до рассвета. В нулевом цикле она стирает не вещи. Она стирает того, кто отвечает».

После трех ночи прачечная изменилась. Лампы больше не мигали, но тени между рядами двигались сами по себе, как вода в глубоком тазу. Каждый скрип шел не сверху и не из труб, а будто из самих стен. Арсений несколько раз ловил в стекле автомата отражение человека в форме оператора, стоящего прямо за его плечом. Когда оборачивался, там был пустой проход.

В 03:27 машина у стены остановилась. На дисплее появилось «ОТКРЫТЬ». Арсений не подошел. Через несколько секунд надпись сменилась на «ЖДИТЕ», а потом на «ВАША ОЧЕРЕДЬ». Входная дверь в этот момент заблокировалась: красный индикатор не давал открыть замок изнутри.

Снаружи в стекло постучали. Первая утренняя клиентка, сонная женщина в пуховике, показала пакет белья и нетерпеливо махнула рукой. Арсений дернул ручку - без толку. Замок щелкнул только тогда, когда таймер на старой машине дотянул с «00:01» до «00:00».

Женщина вошла, не снимая капюшона, и спросила так буднично, словно продолжала вчерашний разговор:
- Нулевые жетоны еще принимаете?
- Какие нулевые?
- Для ночного цикла. Мне вчера выдали. Сказали, если белье не вернулось, вернется после второго.

Она положила на стойку мокрый жетон с цифрой 0. На металле темнели разводы, похожие на старые чернила, и Арсению почему-то показалось, что от жетона пахнет не водой, а сырым архивом.

Утром он первым делом открыл записи с камер. С 01:00 до 04:00 сохранился только один ролик, двадцать секунд без звука. На нем Арсений стоит перед старой машиной, открывает дверцу и медленно наклоняется внутрь, будто слушает кого-то в темном барабане. Этого он не помнил.

В журнале смен за прошлую ночь оказалось две подписи: его обычная и еще одна, очень похожая, но растянутая, как след мокрого пальца.

На следующий вечер он пришел раньше, чтобы забрать расчет и уйти навсегда. В прачечной было светло, пусто и почти спокойно. Ровно в 01:01 зазвонил внутренний телефон. На экране снова горело: «Внутр. 0».

Арсений не взял трубку. Он смотрел в витринное стекло и видел, что рядом с ним стоит кто-то в такой же куртке, на том же месте, и тоже не поднимает руку. Когда звонок оборвался, отражение повернуло голову к старой машине.

Сам Арсений продолжал смотреть прямо перед собой.

Лада работала реквизитором в небольшом городском театре, где все знали всех, а бюджетные премьеры собирали больше разговоров, чем зрителей. За неделю до открытия нового спектакля сломалась часть декораций, и Ладе пришлось взять ночную смену, чтобы успеть до генеральной репетиции.

Ночной театр выглядел иначе, чем днем. Без актеров и музыки в нем оставались только голые звуки: шорох кулис, стук батарей, редкий скрип каната под потолком. Вахтер Палыч дремал у служебного входа, и на весь корпус бодрствовали только Лада, лампа в мастерской и часы в буфете.

До часа все шло спокойно. Лада чинила старый деревянный стул для второй сцены, переклеивала обшивку чемодана и раскладывала реквизит по спискам. В 01:01 в здании прозвенел театральный звонок. Не электронный сигнал системы безопасности, а тот самый старый, трехтональный, которым обычно приглашали зрителей занять места.

Звонок в это время не мог сработать: питание зрительного зала было отключено до утра.

Лада выглянула в коридор и увидела, что из-под двери сцены тянется полоска света. Она решила, что Палыч проснулся и включил что-то по ошибке. Подошла ближе, толкнула дверь - зал был пуст. Ни людей, ни движения. Только поднятый на метр занавес и один стул, поставленный ровно в центре сцены, хотя час назад он стоял у правой кулисы.

Из суфлерской будки донесся негромкий шепот:
- Пять минут до выхода.

Голос был ровным и деловым, как на настоящей репетиции.

Лада поднялась по боковой лестнице в будку. Там никого не было. На пюпитре лежала тонкая папка с пожелтевшими листами. На обложке значилось: «Стеклянный сад. 1983». Пьесу сняли с репертуара еще до премьеры, о ней рассказывали как о неудачном проекте.

На последнем листе был список ролей. Три фамилии зачеркнуты, четвертая вписана свежими чернилами: Лада Никитина - Тень справа.

Она захлопнула папку и вернулась в мастерскую, решив, что кто-то из артистов затеял дурацкий розыгрыш. Но в гримерке зеркало показало то, чего в комнате быть не могло: за ее спиной, в отражении, виднелся зрительный зал, полный людей. Фигуры сидели неподвижно, лиц не разобрать, только ряд бледных овалов на уровне кресел.

Лада резко обернулась. Позади была лишь стена с костюмами.

В 01:17 в пустом зале хлопнули в ладоши. Один раз. Через минуту - еще раз, чуть ближе к сцене. Еще через минуту - снова. Этот редкий, сухой хлопок перемещался по партеру, как если бы кто-то пересаживался на ряд вперед после каждого сигнала.

Она пошла за Палычем, но на вахте никого не оказалось. Чай в его стакане был теплым, а радиоприемник шипел так, словно кто-то шепчет в него из соседней комнаты.

Когда Лада возвращалась через кулисы, она заметила на черном полу свежие влажные следы обуви. Следы тянулись от оркестровой ямы к центру сцены и обрывались у того самого стула. Рядом на доске лежала мелом короткая пометка: «Выход здесь».

Из суфлерской будки снова позвали:
- Лада, ваш выход. Не опаздывайте второй раз.

Ее имя прозвучало с той точной интонацией, которой обычно пользуются коллеги, давно уставшие от чужой медлительности.

Она выбежала через служебный вход под дождь и больше в ту ночь не возвращалась. Утром директор ругался: кто-то сорвал занавесную стропу, а на афишной тумбе у театра висел старый плакат «Стеклянного сада», хотя реквизит этого спектакля давно считали утерянным.

Лада хотела возразить, но замерла. В списке действующих лиц, под выцветшими фамилиями, блестели свежие буквы ее имени. Чернила еще не высохли.

С тех пор она старалась обходить театр по другой стороне улицы. Иногда это получалось, иногда нет. Но каждый раз, когда часы показывали 01:01, в любом месте города она слышала знакомый трехтональный звонок. А если поблизости оказывалась витрина или темное окно, в отражении на секунду появлялся пустой зал, поднятый занавес и стул в центре сцены, терпеливо повернутый к ней.

Ирина любила момент, когда библиотека переставала быть дневной и становилась ночной: шорох страниц сменялся гулом труб, окна темнели, и весь дом книг будто прислушивался к себе. Перед ремонтом ей поручили ночную инвентаризацию, и в этот четверг она осталась одна до утра.

В полночь все было обычным. Она ставила штампы, сверяла карточки, складывала старые формуляры в коробки с надписью «архив». В зале абонемента тикали часы, в коридоре поскрипывала фанера, прикрывающая проход к подвалу. Ничего такого, к чему нельзя привыкнуть за неделю ночных смен.

В 01:01 лампа над столом мигнула и погасла на секунду, будто кто-то закрыл ее ладонью. Почти сразу из коридора донесся сухой деревянный звук: ящик старой картотеки медленно выдвинулся до упора.

Ирина встала, взяла фонарик и подошла к шкафу. В ящике лежала одна карточка, свежая, без пыли. В графе «читатель» было аккуратно выведено: Ирина Сергеевна Лукина. В графе «издание»: «Тишина под лестницей». Инвентарного номера не было, срока выдачи тоже.

Она решила, что кто-то из коллег дурачится. Подняла карточку, хотела отнести к себе на стол, и в этот момент в терминале обслуживания пискнул принтер. Из него выполз узкий чек-запрос: «Читальный зал №0. Выдать немедленно».

В библиотеке было два читальных зала: первый и второй. Нулевого не существовало. Только подвал, который закрыли после протечки много лет назад. Там хранились списанные журналы и сломанные стеллажи.

Ирина попробовала отключить терминал. Экран потемнел, но через секунду снова загорелся сам. На черном фоне проступила белая строчка: «Посетитель ожидает».

Глупо испугавшись собственной тени, она все же пошла к подвалу. Ключ долго не входил в замок, будто кто-то изнутри придерживал дверь. Потом замок поддался, и снизу потянуло прохладой мокрой бумаги.

Подвал встретил ее тишиной, в которой слышно было даже ткань пальто. Фонарик выхватывал края стеллажей, связки газет, старые таблички. В самом конце коридора оказалась бывшая читальня: длинные столы под чехлами, пять стульев у стены и один стул, выдвинутый в центр, словно для позднего посетителя.

На столе перед стулом лежал толстый журнал регистрации. Он был раскрыт на последней странице. Дата стояла сегодняшняя. Три строки для подписей: первые две были заполнены неразборчиво и потом заштрихованы, третья оставалась пустой. Рядом карандашом значилось: «Не выдавать на дом».

Ирина наклонилась ближе и почувствовала, как холодеет спина: почерк был ее собственный. Тот самый наклон букв, которым она подписывала ведомости. Только она этого не писала.

За ее спиной тихо скрипнула ножка стула. Не резко, не как в кино, а совсем бытово, как если бы кто-то сел поудобнее после долгого ожидания.

Она не обернулась. Просто закрыла журнал, положила на него ладонь, будто этим можно остановить происходящее, и медленно пошла к выходу. По пути ей показалось, что справа, между стеллажами, двигается темная полоса - не человек, не предмет, а отсутствие света в форме человека.

Наверху было теплее, но легче не стало. На экране терминала теперь мигало окно продления: «Срок истекает в 01:01. Подтвердить?» Кнопки не реагировали, курсор сам перепрыгивал между вариантами.

В 03:20 Ирина все-таки закрыла библиотеку и вышла на улицу. Город был пуст, воздух - сырой, и редкие машины шипели по мокрому асфальту. Она прошла полквартала, когда в сумке зазвонил служебный внутренний телефон, который работал только в здании библиотеки.

На экране не было номера. Только подпись: «Зал №0».

Она не ответила. Дома в прихожей включила свет, сняла перчатки и увидела на запястье синий библиотечный штамп. Тот же, что она ставила на возвратные листы: «ПРИНЯТО 01:01».

Штамп был влажным, как будто его поставили минуту назад.

Ирина мыла руку до рассвета, но краска не сходила. К утру она убедила себя, что устала, что это разыгравшееся воображение, и что завтра попросит перевести ее на дневные смены.

Вечером она действительно написала заявление. И ровно в 01:01, сидя уже в собственной кухне, услышала из коридорной стены тот самый звук: деревянный ящик медленно выдвигается до упора.