Репетиция для пустого зала

Лада работала реквизитором в небольшом городском театре, где все знали всех, а бюджетные премьеры собирали больше разговоров, чем зрителей. За неделю до открытия нового спектакля сломалась часть декораций, и Ладе пришлось взять ночную смену, чтобы успеть до генеральной репетиции.

Ночной театр выглядел иначе, чем днем. Без актеров и музыки в нем оставались только голые звуки: шорох кулис, стук батарей, редкий скрип каната под потолком. Вахтер Палыч дремал у служебного входа, и на весь корпус бодрствовали только Лада, лампа в мастерской и часы в буфете.

До часа все шло спокойно. Лада чинила старый деревянный стул для второй сцены, переклеивала обшивку чемодана и раскладывала реквизит по спискам. В 01:01 в здании прозвенел театральный звонок. Не электронный сигнал системы безопасности, а тот самый старый, трехтональный, которым обычно приглашали зрителей занять места.

Звонок в это время не мог сработать: питание зрительного зала было отключено до утра.

Лада выглянула в коридор и увидела, что из-под двери сцены тянется полоска света. Она решила, что Палыч проснулся и включил что-то по ошибке. Подошла ближе, толкнула дверь - зал был пуст. Ни людей, ни движения. Только поднятый на метр занавес и один стул, поставленный ровно в центре сцены, хотя час назад он стоял у правой кулисы.

Из суфлерской будки донесся негромкий шепот:
- Пять минут до выхода.

Голос был ровным и деловым, как на настоящей репетиции.

Лада поднялась по боковой лестнице в будку. Там никого не было. На пюпитре лежала тонкая папка с пожелтевшими листами. На обложке значилось: «Стеклянный сад. 1983». Пьесу сняли с репертуара еще до премьеры, о ней рассказывали как о неудачном проекте.

На последнем листе был список ролей. Три фамилии зачеркнуты, четвертая вписана свежими чернилами: Лада Никитина - Тень справа.

Она захлопнула папку и вернулась в мастерскую, решив, что кто-то из артистов затеял дурацкий розыгрыш. Но в гримерке зеркало показало то, чего в комнате быть не могло: за ее спиной, в отражении, виднелся зрительный зал, полный людей. Фигуры сидели неподвижно, лиц не разобрать, только ряд бледных овалов на уровне кресел.

Лада резко обернулась. Позади была лишь стена с костюмами.

В 01:17 в пустом зале хлопнули в ладоши. Один раз. Через минуту - еще раз, чуть ближе к сцене. Еще через минуту - снова. Этот редкий, сухой хлопок перемещался по партеру, как если бы кто-то пересаживался на ряд вперед после каждого сигнала.

Она пошла за Палычем, но на вахте никого не оказалось. Чай в его стакане был теплым, а радиоприемник шипел так, словно кто-то шепчет в него из соседней комнаты.

Когда Лада возвращалась через кулисы, она заметила на черном полу свежие влажные следы обуви. Следы тянулись от оркестровой ямы к центру сцены и обрывались у того самого стула. Рядом на доске лежала мелом короткая пометка: «Выход здесь».

Из суфлерской будки снова позвали:
- Лада, ваш выход. Не опаздывайте второй раз.

Ее имя прозвучало с той точной интонацией, которой обычно пользуются коллеги, давно уставшие от чужой медлительности.

Она выбежала через служебный вход под дождь и больше в ту ночь не возвращалась. Утром директор ругался: кто-то сорвал занавесную стропу, а на афишной тумбе у театра висел старый плакат «Стеклянного сада», хотя реквизит этого спектакля давно считали утерянным.

Лада хотела возразить, но замерла. В списке действующих лиц, под выцветшими фамилиями, блестели свежие буквы ее имени. Чернила еще не высохли.

С тех пор она старалась обходить театр по другой стороне улицы. Иногда это получалось, иногда нет. Но каждый раз, когда часы показывали 01:01, в любом месте города она слышала знакомый трехтональный звонок. А если поблизости оказывалась витрина или темное окно, в отражении на секунду появлялся пустой зал, поднятый занавес и стул в центре сцены, терпеливо повернутый к ней.