Лента контента

Катя положила телефон экраном вниз. Старая привычка — светит экран в потолок, потом сниться чертовщина. Хотя, в час ночи... кто ей вообще пишет. Слава, разве что, когда что-то Алисе нужно. А та у него — третий день, расписание, как его делали с медиатором, потому что адвокатов было двое и ни одна не потянула. Подруга иногда, но она в других часовых поясах. Мама спит, как утопленница. Значит, уведомлений не будет.

Среда. Час ночи.

Алиса пять лет. Она не знает слова «опека». И спасибо за это какой-то высшей силе, потому что пока она просто понимает: три дня папа, четыре дня мама. Календарь. Цифры. И каждый раз перед днём Славы в голосе Алисы звучит что-то такое, что Катя вообще не может слушать.

Тишина в квартире была какая-то... объёмная. Не просто отсутствие звука — это присутствие пустоты, которая заполняет пространство как вода. Катя поймала себя на дурацкой мысли: если долго её слушать, дойдёт до горла. Ночь делает мозг странным.

Вода. Ей нужна вода.

Встала. Три шага в коридор, плитка под ногами холодная, кран левый, стакан второй справа — она это знает наощупь, свет не включала. Наливала, и вот в этот момент...

Из детской.

Через стену, через закрытую дверь (Катя всегда закрывает дверь, когда Алисы нет, объяснить не может почему) — раздался звук.

Не скрип, не шорох.

Голос.

Тоненький. Сонный. Алисин.

«Мама... Мам, тут темно...»

Вода в стакане, вода на пальцах. Руки какие-то деревянные, не слушаются — держат стакан, но как будто это делает кто-то другой. В груди что-то ускорилось, туп, туп, туп, не нежно, как в книжке, а по-настоящему, до боли в рёбрах.

Конечно, соседи. Маша, Даша — какая-то девочка сверху, маленькая, тоже просыпается ночью. Или трубы гудят. Или дом сам издаёт звуки, а ночью каждый скрип звучит как конец света. Звук идёт сверху, не из детской. Не может быть из детской.

Стакан на место. Вытерла руки о Славину футболку — та и не вернул, ну и ладно. Коридор. Белая дверь. Микки-Маус на уровне Алисиного роста, глаза штампом. Ручка вниз.

Она стояла минуту, может, полторы. Прислушивалась. Ничего. Даже трубы замолчали. Даже холодильник на секунду замер.

Назад в спальню. Легла. Одеяло до подбородка — дурацкий рефлекс из детства. Закрыла глаза.

«Мама. Открой.»

Отчётливо. Не из-за стены, не сверху. Из-за той двери.

Голос был Алисин. Не похож — именно её, с этой манерой глотать буквы, говорить «аткрой» вместо «открой». Катя узнала бы из миллиона.

Телефон. Руки деревянные, негнущиеся. Набрала номер. Гудок, второй, пятый...

— Алё...

Хриплый, злой.

— Час ночи, Кать. Ты что.

— Алиса. Где.

Пауза. Встал, пошёл проверять. Секунды тянулись как жвачка, как резиновые.

— Спит. В кроватке. Даже не шевельнулась. Ты чего?

— Ничего. Приснилось.

Отбой. Положила телефон.

Тишина.n
Минута, две, пять. Дыхание выравнивалось. Показалось, конечно. Нервы, недосып, пустая квартира. Мозг подставил её голос. Она читала об этом.

«Мам, я пить хочу.»

Катя села в кровати.

Голос из детской. Так близко, что она слышит даже дыхание — мелкое, частое, как после пробуждения. А потом послышалось пение.

Тихое. Знакомое. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» Как пела Катя. С её ошибкой в третьем куплете — она всегда путает строчки, поёт не в том порядке. И этот голос — Алисин, но чуть ниже, чуть медленнее — пел с той же ошибкой.

Катя не пошла к двери.

Не потому что не боялась — боялась до звона в ушах, до животного оцепенения. А потому что поняла: то, что за дверью, знает колыбельную. Знает, как она её поёт. Знает голос Алисы. И оно хочет, чтобы дверь открыли.

Она просидела до утра. Спиной к стене, одеяло на коленях, весь свет включён — люстра, бра, настольная лампа на полу. Звуки прекратились около четырёх. Просто оборвались, как выключили запись.

В семь солнце уже лезло через занавески, холодильник гудел, где-то хлопнула подъездная дверь. Обычное утро.

Она открыла дверь в детскую.

Кроватка. Шкаф. Ковёр с жирафами. Рисунки — Алиса рисовала семью: мама, папа, она посередине, все с ручками-палочками и улыбками. Ничего не изменилось.

Кроме.

Ушастик — плюшевый заяц с оторванным глазом — стоял не на кроватке. Он стоял у двери. Мордой к ручке. Как будто собирался выйти.

И на полу — мокрые следы. Маленькие, детские, босые. От шкафа к двери. Только в одну сторону.

Обратных следов не было.

Катя забрала Алису в тот же день. Слава орал про график и медиатора, про права. Катя не слушала. Она забрала дочь и — вот что странно, вот что не могла потом объяснить никому — не поехала домой.

Гостиница. Три дня. Номер на двоих, третий этаж, вид во двор. Алиса была счастлива — мама, каникулы, можно прыгать на кровати.

На четвёртый день Катя вернулась. Одна.

Квартира пахла, как пахнут пустые места. Пыль, застоявшийся воздух, кисловатое из холодильника. Зашла в детскую.

Заяц лежал в кроватке. Как всегда. Никаких следов — высохли за четыре дня.

Но на обоях, на тех облачках, которые они клеили, когда ещё были «мы», когда планировали второго, Катя увидела новый рисунок. Карандашом. Жирным, детским, на уровне Алисиного роста.

Мама. Папа. Алиса посередине.

И четвёртая фигура. Позади. Выше всех.

Без лица.

Катя сняла другую квартиру на следующий день. Ключи отправила курьером. Даже в подъезд не входила.

А Алиса на новом месте спала спокойно. Только иногда, засыпая, бормотала: «Баю-баюшки-баю...» С той же ошибкой в третьем куплете. С ошибкой, которую Катя ей никогда не пела.

Катя не спрашивала, откуда дочь это знает.

Боялась ответа.

Скриншот отзыва Марк нашёл не на Трипэдвайзоре — там уже все почистили. Где-то в телеграм-канале «Отели дна» кто-то перепостил его меж обзором про тараканов в Адлере и жалобой на клопов в геленджикском «Бризе». Случайно увидел, листая ленту.

Две звезды. Отель «Прибой», Анапа.

«Номер 213, третий этаж. Не заселяйтесь. Ночью кто-то ходит в коридоре. Медленно. Тапочки шаркают. Я выглянул — никого. На ковре следы, мокрые. Утром горничная принесла завтрак, который я не заказывал. Яичница, два тоста, чёрный кофе. Как обычно, сказала она. Я здесь первый раз. На зеркале в ванной кто-то написал пальцем: С возвращением.»

Автор — аккаунт удалён.

Показал Насте. Та фыркнула: вирусный маркетинг, очевидно. Может быть. Но путёвки куплены, отпуск согласован — они всё равно ехали, и Марк, листая Букинг в маршрутке из аэропорта, вдруг подумал: а что если? Просто — что если это не маркетинг, а...

Стоп. Ладно.

«Прибой» нашёлся на второй линии. За пыльной шаурмячной, за магазином «Всё для пляжа» — пятиэтажка из девяностых, когда таких было много, а сейчас они выглядят, как развалины. Балконы с бельём, кондиционеры капают, парковка пуста; ни одной машины дороже «Весты». Ресепшен — фанерная стойка, позади неё Зинаида с бейджем, крашеная хной так, что волосы горели.

— Двести тринадцатый? Зинаида посмотрела в монитор. Потом на Марка. — Свободен. Всегда свободен.

Настя толкнула его: бери что дают, дешевле. Взял.

Номер — ну, номер. Две звёзды честные: кровать с вмятиной от чужих спин, тумбочка с ожогом от утюга (кто вообще в гостинице ставит утюг на мебель?), балкон, из которого видна стена соседнего корпуса и ничего больше. В ванной кафель цвета варёной сгущёнки, зеркало с трещиной в углу. Марк потрогал раму — сухая, чистая, никаких надписей.

— Ну где твой ужас? — спросила Настя из комнаты.

Нигде.

Первый день прошёл как первый день везде: море, шашлычок, пиво из пластикового стакана, плечи красные, как рак. К полуночи оба вырубились; кондиционер гудел, как кто-то заезженный, но после перелёта спишь хоть под отбойник.

Марк проснулся в 3:17.

Не от звука. От его отсутствия. Кондиционер замолчал, и вдруг слышно море — далеко, через три квартала, оно шуршало как помехи в старом телевизоре. И ещё — шаги.

Медленные. Шаркающие.

Кто-то шёл по коридору мимо двери, дальше к лестнице или от лестницы — не разобрал. Тапочки. Гостиничные, такие же, что лежали в пакетике на кровати, белые, одноразовые.

Шарк. Шарк. Шарк.

Он лежал и считал. Сбился на тринадцатом. Или двенадцатом; кто помнит. Потом тишина. Настя спала, повёрнутая к стене, одеяло сбилось к ногам.

Марк встал, подошёл к двери. Глазок показал коридор: ковровая дорожка бордового цвета, стена с репродукцией — Айвазовский или кто там, мелко не разобрать, — лампочки через одну, половина мертва.

На полу перед дверью пятна. Тёмные. Два, нет четыре. Мокрые.

Не открыл. Лёг обратно. Кондиционер включился, загудел, задрожал — и Марк уснул, убедив себя в простом объяснении: кто-то вернулся с пляжа, ночью, в три часа, в тапочках.

Логично.

Утром ковёр был сухой. Ни следа, ни мокрого, ни вообще никакого. Горничная — не Зинаида, помоложе, в голубом фартуке, — катила тележку по коридору.

— Извините. Я не заказывал завтрак в номер.

Она посмотрела. Моргнула. Улыбнулась — и от этой улыбки у Марка что-то дёрнулось глубоко под рёбрами, мерзко, как если бы он проглотил кубик льда.

— Как обычно, — сказала она.

— Что обычно?

— Яичница, два тоста, кофе чёрный. Вам же.

— Я. Здесь. Первый. Раз.

Пожала плечами и покатила дальше. На тележке поднос: яичница, два тоста, чёрный кофе. Для кого ещё? Для него?

Настя: совпадение, стандартный завтрак, перепутали номер. Марк кивнул. Логично. Он вообще логичный — программист, Питон, бэкенд, всё по полочкам. Но почему-то полочки в голове начали шататься.

Днём он погуглил отель. «Прибой» построен в 1994-м; сменил трёх владельцев; в 2011-м кто-то упал с балкона четвёртого этажа — несчастный случай, дело закрыто. Отзывов мало, как-то странно мало. Один, двухлетней давности: «Нормально, но горячей воды нет после десяти». Другой: «Есть Wi-Fi!!!!» с четырьмя восклицательными, как будто это достижение. Тот самый отзыв — удалён, аккаунт удалён, кэш вычищен. Только скриншот в телеграм-канале.

Вечером Марк стоял на балконе и курил. Настя не знает, что он снова начал; или нет, он не бросал, просто не рассказывал. Из окна этажом ниже тянулась музыка. Noize MC — «Вселенная бесконечна». Узнал по первым тактам; сам это слушал лет пять назад, когда ехал в... куда? Мысль выскользнула, как мокрый обмылок.

Вселенная бесконечна.

Он стряхнул пепел вниз и подумал: да, бесконечна, ага. А коридор на третьем этаже — конечен. Двадцать три номера. И кто-то ходит по нему ночью в тапочках.

Вторая ночь.

Шарк. Шарк. Шарк.

3:17. Опять та же минута — Марк специально посмотрел на телефон. Кондиционер замолчал, шаги начались ровные, неторопливые, как будто человек гулял. Или не человек.

На этот раз открыл дверь.

Коридор пустой. Ковровая дорожка, Айвазовский (или Куинджи — мелко, не видно), лампочки через одну. Тихо. Но на полу следы, мокрые, от лестницы к его двери — и обрываются. Просто кончаются, тут, перед порогом.

Как будто дошёл и вошёл внутрь.

Марк захлопнул дверь. Щёлкнул замком дважды. Руки влажные. Настя спит. Комната пуста: кровать, стул, рюкзак, тумбочка. Балкон заперт.

Ванная.

Идти не хотелось. Ну вообще не хотелось. Тело знало раньше головы: мурашки по предплечьям, мерзкий холодок под рёбрами, ноги как вата. Но пошёл. Потому что — ну а что ещё? Накрыться одеялом и ждать рассвета? Ему тридцать четыре.

В ванной горел свет. Он его не включал. Настя может быть; она ходила в туалет перед сном.

Зеркало.

На нём буквы. Корявые, пальцем, по испарине, которой не должно быть — горячую воду же отключили после десяти. Крупные, с потёками.

«С возвращением»

Марк стоял и смотрел. Секунду? Пять? Двадцать? Не знал. Музыка снизу играла — всё тот же Noize MC, «Вселенная бесконечна», по кругу, как заевшая пластинка. Кто слушает одну песню по кругу в три часа ночи?

Он стёр надпись ладонью. Мокро. Холодно. Вода пахла морем — солью, водорослями, и чем-то ещё; железом, может быть.

Утром сказал Насте: уезжаем. Она спросила почему. Не смог объяснить. Не потому что не хотел, а потому что при свете, с солнцем на кафеле и чайками за окном, всё казалось идиотизмом. Ну надпись. Ну следы. Ну горничная странная. И что?

Остались.

Третья ночь.

Он не спал. Сидел в кресле — единственном, продавленном, с пятном неизвестного происхождения, — и ждал. 3:14. 3:15. 3:16.

3:17.

Кондиционер замолчал. Тишина — густая, плотная, уши закладывает. Потом шаги. Но не в коридоре.

В комнате.

За его спиной. Между кроватью и стеной, там, где встать-то нельзя. Шарк. Шарк.

Марк не обернулся. Смотрел в стену и слушал, как мокрые тапочки шлёпают по линолеуму, и снизу играл Noize MC — «Вселенная бесконечна», — и он вспомнил. Не всё сразу. Кусок.

Он был здесь.

Два года назад. Один, без Насти. Командировка в Краснодар, потом выходные в Анапу, потому что почему бы нет. «Прибой», двести тринадцатый, третий этаж. Яичница, два тоста, чёрный кофе — каждое утро. И эта песня на повторе, когда он курил на балконе, глядя на город.

Забыл. Начисто — как стирают файл без корзины, без бэкапа, без следа. Но отель помнил.

Шаги остановились. Прямо за креслом. Марк чувствовал — не слышал, не видел, а именно чувствовал кожей на затылке — что кто-то стоит сзади. И дышит. Влажно. Солёно.

Он обернулся.

Никого.

На тумбочке стакан воды, который он не наливал. Рядом белые гостиничные тапочки. Мокрые. Его тапочки стоят у двери. Сухие.

Это были другие тапочки.

Марк взял телефон, открыл Трипэдвайзор. Быстро набрал отзыв — пальцы прыгали по экрану. Всё: шаги, следы, завтрак, надпись на зеркале. Нажал отправить.

Утром отзыв был удалён. Аккаунт заблокирован. На экране: «Нарушение правил сообщества».

Они уехали в обед. В маршрутке Марк молчал, прижав лоб к окну. Настя листала ленту; кондуктор трясла мелочью; за окном мелькали пальмы, ларьки, загорелые люди. Всё нормально.

На телефон пришло уведомление от Букинга.

«Спасибо за проживание в отеле Прибой! Будем рады видеть вас снова. Ваш любимый номер 213 зарезервирован на следующий год. Как обычно.»

Марк удалил уведомление.

Через секунду оно пришло снова.

Городской бассейн закрыли на ремонт еще в ноябре. Вода ушла, плитка поблекла, на трибунах осталась пыль от демонтированных табло. Марк думал, что больше туда не вернется, но в ночь перед началом работ ему позвонили из администрации: в тренерской забыли хронометр для соревнований, нужен к утру, ключ только у него.

Он приехал в 00:40. На улице моросил мелкий снег с дождем, и запах хлорки у входа показался почти домашним. Внутри было тихо, как в пустом вокзале. Шаги распадались на эхо, лампы дежурного света горели через одну. На дне осушенной чаши бассейна лежали свернутые дорожки, и металлические поплавки изредка постукивали друг о друга без всякой причины.

Марк прошел к тренерской, нашел хронометр в ящике и уже собирался уходить, когда электронное табло над стартовыми тумбами внезапно вспыхнуло. Черный экран показал 01:01 и сразу переключился на счет времени дорожка 3, как во время заплыва. Секунды побежали вверх, хотя система была отключена от питания.

По громкой связи раздался негромкий щелчок, затем спокойный женский голос, знакомый каждому, кто тренировался здесь в двухтысячных: дорожка три, приготовиться к старту. Эта запись давно считалась удаленной. Марк стоял неподвижно и слушал, как в пустом бассейне возвращается интонация, от которой раньше все выпрямляли спины.

Он решил, что это остаточное питание и сбой автоматики, выключил рубильник в щитовой и вернулся в зал. Табло продолжало считать. На сухой плитке у третьей тумбы появились влажные отпечатки босых ног. Один след, второй, третий. Они возникали не цепочкой издалека, а прямо перед его глазами, будто невидимый пловец только что выходил из воды и ставил стопу на холодный пол.

Рядом с отпечатками лежала сдвинутая доска для плавания, еще мокрая. Марк поднял ее и почувствовал, что пластик теплый, словно ее держали в руках минуту назад. За стеклом судейской, где темнота отражала зал, на мгновение обозначился силуэт в полотенце на плечах. Силуэт стоял ровно напротив третьей дорожки и не двигался.

У выхода турникет вдруг заблокировался. Экран требовал код роли: тренер. Марк ввел свой старый номер, не сработало. Ввел снова, на этот раз без ошибки. Экран мигнул и вывел коротко: ожидание старта. По громкой связи повторили команду, но тише, почти шепотом, прямо над ухом: на старт.

У Марка в кармане был свисток. Он свистнул один раз, чтобы заглушить голос и собрать мысли. Эхо вернуло три свистка, ровно с интервалом в секунду, как будто кто-то на разных концах зала дал ответные сигналы. На табло время дорожки три ускорилось вдвое, цифры побежали рывками. В чаше бассейна что-то мягко плеснуло, хотя воды там не было.

Он перестал смотреть на тумбы и пошел к аварийному выходу вдоль стены, считая шаги. На десятом шаге за спиной послышался ровный бег по плитке, влажный и легкий, будто подросток в мокрых тапочках нагонял его с середины зала. Марк не обернулся. Дверь поддалась только после третьего рывка, и холодный воздух с улицы врезался в легкие как спасение.

Дома он положил хронометр на стол и долго сидел в тишине, пока не успокоилось дыхание. Корпус прибора был сухим, но пах хлоркой сильнее, чем в бассейне. В 01:01 хронометр сам включился, пикнул и показал режим дорожка 3, готовность к старту. Марк вынул батарейку. Экран не погас.

Теперь каждую ночь в это время прибор начинает отсчет с нуля и останавливается на одном и том же результате, которого не может быть у пустой дорожки. Если приложить его к уху, слышно не тиканье, а тихие удары рук по воде и дыхание человека, который плывет рядом, держась точно в твоем темпе и не отставая ни на метр.

В старом доме на окраине Тулы, куда Лена переехала после развода, по ночам появлялся запах — тяжёлый, сырой, как будто кто-то принёс в комнату горсть кладбищенской земли.

Первую неделю она списывала это на сырость. Дом был старый, пятидесятых годов постройки, с толстыми стенами из силикатного кирпича и деревянными перекрытиями, которые скрипели под каждым шагом. Прежние хозяева — пожилая пара — уехали к детям в Москву, оставив после себя выцветшие обои с васильками, тяжёлые шторы и чугунную ванну на львиных лапах. Лена купила дом за бесценок: после развода ей хотелось тишины, а здесь её было с избытком.

Запах появлялся после полуночи. Не затхлость и не плесень — именно земля. Влажная, тёмная, с привкусом перегноя. Лена просыпалась от него, как от толчка, и лежала в темноте, вдыхая этот густой аромат, который заполнял комнату, словно кто-то невидимый раскапывал пол прямо под её кроватью.

Она проверила подвал. Там было сухо — бетонный пол, пустые полки, забытая банка с огурцами. Вызвала сантехника — трубы в порядке. Поставила осушитель воздуха, но тот работал впустую. Запах приходил и уходил по своему расписанию, словно подчинялся чему-то, что Лена не могла контролировать.

На десятую ночь она проснулась и включила свет. На полу, на старом паркете, темнели пятна — мокрые следы. Босые ступни, маленькие, скорее всего женские. Они шли от стены — не от двери, не от окна, а именно от глухой стены — прямо к её кровати. И обрывались у изголовья.

Лена стояла посреди комнаты и смотрела на эти следы, а сердце колотилось так, что было слышно в тишине пустого дома. Она потрогала пятна пальцем — мокрые, холодные. Понюхала — земля. Та самая земля.

Утром следов не было. Паркет высох, запах исчез, солнце заливало комнату, и всё казалось нелепым сном. Лена почти убедила себя, что так оно и было.

Но на следующую ночь следы появились снова. И на следующую. Каждый раз — от стены к кровати. Каждый раз — босые, мокрые, пахнущие сырой землёй.

Лена начала спать с включённым светом. Это не помогло. Она просыпалась, и следы уже были на полу — свежие, блестящие. Однажды она решила не спать вовсе. Сидела в кресле, пила кофе, читала книгу. В 01:07 — она запомнила время — краем глаза увидела, как на паркете у стены проступило тёмное пятно. Потом ещё одно. Как будто невидимый человек делал шаг за шагом. Лена смотрела, не в силах пошевелиться, как мокрые отпечатки медленно, один за другим, двигались через комнату.

Они остановились у её кресла.

Запах земли стал невыносимым — плотным, осязаемым, как будто её закопали заживо. Лена бросилась к двери, выбежала на улицу и до утра сидела в машине, завернувшись в одеяло.

На следующий день она пошла в местный архив. Пожилая архивистка долго искала документы, потом поправила очки и сказала:

— А, дом Ерохиных. Там ведь история была. В семьдесят втором году.

В семьдесят втором году в этом доме жила семья — муж, жена и дочь-подросток. Соседи слышали крики, но не вмешивались: тогда было не принято. Однажды осенью жена исчезла. Муж сказал, что она уехала к родственникам. Дочь молчала. Через полгода муж перестроил подвал — залил пол бетоном. Через год перевёлся в другой город и увёз дочь.

— А жену так и не нашли? — спросила Лена.

Архивистка покачала головой.

— Дело закрыли. Официально — без вести пропавшая.

Лена вернулась домой и долго стояла в подвале, глядя на бетонный пол. Ровный, гладкий, залитый аккуратно. Она вспомнила следы — маленькие, босые, женские. Вспомнила, как они шли от стены к её кровати. Не к ней. К месту, где стояла кровать. Может быть, та женщина спала на том же месте пятьдесят лет назад.

Той ночью Лена не стала ложиться. Она сидела на кухне и ждала. В 01:07 она услышала звук — не скрип и не стук. Тихий, влажный шлепок босой ноги по дереву. Потом ещё один. И ещё.

Звуки шли не из спальни. Они шли снизу. Из подвала.

Лена подошла к двери подвала. Запах земли бил из-под неё, как из разрытой могилы. Она приложила ухо к доскам и услышала дыхание — тихое, прерывистое, как у человека, который очень долго плакал.

А потом раздался голос. Тихий, женский, осипший от сырости и времени.

— Помоги мне.

Лена отшатнулась от двери. Голос повторил — настойчивее, ближе, словно губы прижались к дереву с той стороны:

— Помоги мне выйти.

Лена стояла в тёмном коридоре, и запах земли обволакивал её, забивал лёгкие, пропитывал одежду. Дверь подвала вздрогнула — один раз, слабо, как будто кто-то толкнул её изнутри.

Она не открыла.

На следующее утро Лена позвонила в полицию и попросила проверить пол в подвале. Следователь отнёсся скептически, но приехал.

Когда вскрыли бетон, нашли то, что осталось. Кости. Истлевшее платье. Босоножки, сброшенные с ног. И маленькую жестяную коробочку с надписью «Мои фотографии», в которой лежали снимки — молодая женщина с усталым лицом и грустными глазами. На обороте одного из снимков — дата: сентябрь 1972.

Лена переехала в тот же вечер.

Она так и не узнала, прекратились ли следы. Не хотела знать. Но иногда, засыпая в своей городской квартире, она чувствовала — едва-едва, на грани восприятия — запах мокрой земли. И босые шаги, далёкие, как эхо в пустом доме.

Как будто та, что внизу, всё ещё ищет выход. Как будто бетон был не единственной дверью, которую можно вскрыть.