Запах мокрой земли

В старом доме на окраине Тулы, куда Лена переехала после развода, по ночам появлялся запах — тяжёлый, сырой, как будто кто-то принёс в комнату горсть кладбищенской земли.

Первую неделю она списывала это на сырость. Дом был старый, пятидесятых годов постройки, с толстыми стенами из силикатного кирпича и деревянными перекрытиями, которые скрипели под каждым шагом. Прежние хозяева — пожилая пара — уехали к детям в Москву, оставив после себя выцветшие обои с васильками, тяжёлые шторы и чугунную ванну на львиных лапах. Лена купила дом за бесценок: после развода ей хотелось тишины, а здесь её было с избытком.

Запах появлялся после полуночи. Не затхлость и не плесень — именно земля. Влажная, тёмная, с привкусом перегноя. Лена просыпалась от него, как от толчка, и лежала в темноте, вдыхая этот густой аромат, который заполнял комнату, словно кто-то невидимый раскапывал пол прямо под её кроватью.

Она проверила подвал. Там было сухо — бетонный пол, пустые полки, забытая банка с огурцами. Вызвала сантехника — трубы в порядке. Поставила осушитель воздуха, но тот работал впустую. Запах приходил и уходил по своему расписанию, словно подчинялся чему-то, что Лена не могла контролировать.

На десятую ночь она проснулась и включила свет. На полу, на старом паркете, темнели пятна — мокрые следы. Босые ступни, маленькие, скорее всего женские. Они шли от стены — не от двери, не от окна, а именно от глухой стены — прямо к её кровати. И обрывались у изголовья.

Лена стояла посреди комнаты и смотрела на эти следы, а сердце колотилось так, что было слышно в тишине пустого дома. Она потрогала пятна пальцем — мокрые, холодные. Понюхала — земля. Та самая земля.

Утром следов не было. Паркет высох, запах исчез, солнце заливало комнату, и всё казалось нелепым сном. Лена почти убедила себя, что так оно и было.

Но на следующую ночь следы появились снова. И на следующую. Каждый раз — от стены к кровати. Каждый раз — босые, мокрые, пахнущие сырой землёй.

Лена начала спать с включённым светом. Это не помогло. Она просыпалась, и следы уже были на полу — свежие, блестящие. Однажды она решила не спать вовсе. Сидела в кресле, пила кофе, читала книгу. В 01:07 — она запомнила время — краем глаза увидела, как на паркете у стены проступило тёмное пятно. Потом ещё одно. Как будто невидимый человек делал шаг за шагом. Лена смотрела, не в силах пошевелиться, как мокрые отпечатки медленно, один за другим, двигались через комнату.

Они остановились у её кресла.

Запах земли стал невыносимым — плотным, осязаемым, как будто её закопали заживо. Лена бросилась к двери, выбежала на улицу и до утра сидела в машине, завернувшись в одеяло.

На следующий день она пошла в местный архив. Пожилая архивистка долго искала документы, потом поправила очки и сказала:

— А, дом Ерохиных. Там ведь история была. В семьдесят втором году.

В семьдесят втором году в этом доме жила семья — муж, жена и дочь-подросток. Соседи слышали крики, но не вмешивались: тогда было не принято. Однажды осенью жена исчезла. Муж сказал, что она уехала к родственникам. Дочь молчала. Через полгода муж перестроил подвал — залил пол бетоном. Через год перевёлся в другой город и увёз дочь.

— А жену так и не нашли? — спросила Лена.

Архивистка покачала головой.

— Дело закрыли. Официально — без вести пропавшая.

Лена вернулась домой и долго стояла в подвале, глядя на бетонный пол. Ровный, гладкий, залитый аккуратно. Она вспомнила следы — маленькие, босые, женские. Вспомнила, как они шли от стены к её кровати. Не к ней. К месту, где стояла кровать. Может быть, та женщина спала на том же месте пятьдесят лет назад.

Той ночью Лена не стала ложиться. Она сидела на кухне и ждала. В 01:07 она услышала звук — не скрип и не стук. Тихий, влажный шлепок босой ноги по дереву. Потом ещё один. И ещё.

Звуки шли не из спальни. Они шли снизу. Из подвала.

Лена подошла к двери подвала. Запах земли бил из-под неё, как из разрытой могилы. Она приложила ухо к доскам и услышала дыхание — тихое, прерывистое, как у человека, который очень долго плакал.

А потом раздался голос. Тихий, женский, осипший от сырости и времени.

— Помоги мне.

Лена отшатнулась от двери. Голос повторил — настойчивее, ближе, словно губы прижались к дереву с той стороны:

— Помоги мне выйти.

Лена стояла в тёмном коридоре, и запах земли обволакивал её, забивал лёгкие, пропитывал одежду. Дверь подвала вздрогнула — один раз, слабо, как будто кто-то толкнул её изнутри.

Она не открыла.

На следующее утро Лена позвонила в полицию и попросила проверить пол в подвале. Следователь отнёсся скептически, но приехал.

Когда вскрыли бетон, нашли то, что осталось. Кости. Истлевшее платье. Босоножки, сброшенные с ног. И маленькую жестяную коробочку с надписью «Мои фотографии», в которой лежали снимки — молодая женщина с усталым лицом и грустными глазами. На обороте одного из снимков — дата: сентябрь 1972.

Лена переехала в тот же вечер.

Она так и не узнала, прекратились ли следы. Не хотела знать. Но иногда, засыпая в своей городской квартире, она чувствовала — едва-едва, на грани восприятия — запах мокрой земли. И босые шаги, далёкие, как эхо в пустом доме.

Как будто та, что внизу, всё ещё ищет выход. Как будто бетон был не единственной дверью, которую можно вскрыть.