Лента контента

Радионяня включилась. В три ночи. Как всегда у этих приборов, хотя почему именно в три — загадка. Одна проблема: кроватку продали полгода назад. Ребёнок вырос, пространство освободили под кабинет, а приборчик валялся в коробке на антресолях, забытый. Но вот — белый шум, потрескивание в динамике, и голос. Тихий-тихий. Что-то напевает, без слов, просто так.

Серёжа проснулся первым. Звук шёл из тумбочки, нет — из неё; из нижнего ящика, где Маша складировала «всё ненужное, но жалко выбросить». Открыл. Внутри — провода от старых телефонов, какой-то сломанный браслет, инструкция к микроволновке и родительский блок радионяни. Экран светил зелёным.

Батарейки вытащили. Помнил точно. Маша помнила, что упаковала в коробку на антресоли. Оба помнили верно и оба ошибались. Вот он, блок, в ящике лежит и работает.

— Маш.

Она села в кровати. Волосы в глаза, веки щёлочками.

— Что?

— Слышишь?

Из динамика — голос поёт. Без слов, просто мелодия, плывёт куда-то, простая, как те песни, что мамы поют не из книг, а из своей памяти, из детства, из детства своих матерей. Колыбельная без конца и начала.

— Это радионяня?

— Угу.

— Она же на антресолях?

— Нет. Вот она, тут.

Маша взяла блок. Тёплый — не от батареек; как если бы его в руках держали. Минут двадцать. Минут сорок. Давно.

— Это соседи, наверное, — сказала она. — Волна пересекается. Помнишь, мы ловили чужой вайфай?

Да, ясно. Радионяня на частоте, кто-то рядом туда же вещает, сигналы дёргают друг друга. Бывает такое.

Серёжа выключил. Щёлк. Экран погас.

Легли.

В 03:40 — снова. Блок включился сам.

Тот же голос. Та же мелодия. Только — ближе. Как будто источник подвинулся к микрофону. И между нотами — дыхание. Длинное, медленное, как у кого-то с лёгкими больше, чем нужно человеку. Одного вдоха хватает на двадцать секунд пения.

— Выключи, — Маша.

Он вытащил батарейки. Их не было. Отсек пуст, контакты окислены, крышка открыта. Блок работал. Просто так. Без причины.

Маша села.

— Серёж.

— Вижу.

Он выдернул... что выдёргивать? Нечего. Ни провода, ни батареек. Блок в руке светит зелёным, поёт чужую колыбельную и молчит о причинах.

Серёжа положил его на пол, накрыл подушкой. Звук приглушился, но не исчез — как из-под воды, как из глубины.

— Где второй? — спросила Маша.

Детский. Передатчик для кроватки.

На антресолях коробка с надписью «детское». Табуретка, вытянутые руки, пыль в глаза. Коробка на месте. Открыл — пелёнки, погремушка облезла, соска, которую сын грыз до двух. Блока нет.

— Нету, Маш.

— Как нету? Я ж клала!

Они стоят в коридоре. Из спальни, из-под подушки, тихо сочится голос. Поёт. Без слов.

Маша пошла в бывшую детскую — теперь кабинет. Стол, компьютер, полка с книгами. Ничего детского. Включила свет.

На подоконнике стоял детский блок.

Её туда не ставила. Серёжа — уж тем более; в кабинет заглядывает раз в неделю, наушники забрать. Блок стоит экраном к окну, как будто вещает наружу. В ночь. В март. В двор, на качели и ледяную горку.

Маша подошла. Включён. Зелёный огонёк. Микрофон активен — передаёт.

Наклонилась.

Тишина.

А потом из спальни, из-под подушки, раздался её вдох. Усиленный, искажённый, но её. И вслед за ним — голос. Тот самый. Поёт. Только теперь она поняла: он не из блока.

Его нет в приборе.

Он в комнате.

Рядом.

Обернулась. Кабинет пуст. Стол, стул, полка. Занавеска шевелится — окно закрыто, но шевелится. И в углу, где стояла кроватка сына, — тень. Не предмет, не фигура. Тень сама по себе. На полу, на стене, в углу — как если бы кто-то невидимый сидел там, и тень отбрасывал, но самого его не было.

Тень качается.

Вперёд-назад. Вперёд-назад.

Как кресло-качалка. Как мать, которая укачивает.

Маша закричала.

Серёжа прибежал; верхний свет, настольную лампу, фонарик телефона — все источники, что нашёл. Угол пуст. Тень испарилась. Блоки молчат. Оба — мертвы, экраны потухли, как будто и не работали.

До утра не спали. Чай пили на кухне, не разговаривали. Мишка спал в своей комнате (восемь лет уже, большой, отдельная комната) — Серёжа проверял каждые полчаса. Спит нормально.

С утра Маша выбросила оба блока. В мусоропровод. Услышала, как грохнулись в шахту, загрохотали вниз.

Вечером Мишка спросил:

— Мам, а кто ночью пел?

— Никто, зай. Приснилось.

— Нет. Я не спал. Красивая песня была. Тётя пела.

— Какая тётя?

— Которая в углу. Она там всегда. С тех пор как я маленький. Она хорошая, мам. Только холодная.

Маша присела перед ним. Колени трясутся, но голос держит — материнское умение, главное.

— В каком углу, Мишка?

— В моём. Где кроватка была. Она там. Всегда. С малых лет. Хорошая, мам. Холодная.

Маша посмотрела на Серёжу. Серёжа посмотрел на Машу.

— Мишка, — Серёжа осторожно, — она давно приходит?

— Она не приходит, пап. Она не уходит.

В ту ночь никто не пел. И в следующую. И через неделю. Блоки в мусоре, угол пуст, Мишка больше не упоминал тётю.

Но Маша видела: в углу кабинета — бывшей детской — пол всегда холодный. Летом даже. Когда солнце в окно весь день. Холодный, как камень, как земля, как что-то, что тепла не знало, но — очень, очень — его хотело.

Игорь два часа возился с телевизором в детской, хотя говорит, что за полчаса. Вайфай в той комнате ловил через раз, приложение Яндекса дважды вылетало. Но в итоге заработало. Маша — ей шесть — тут же: «Алиса, включи Лунтика», и экран послушно загорелся.

Удобно, да. По-настоящему удобно — дети сами включают мультики, сами выключают, Алиса таймер ставит на просмотр (час в день, как договорились). Жена Оля довольна, Игорь тем более. Технологии, блин. Живём в будущем.

Первый звоночек — через неделю.

За ужином Маша сказала:
— Пап, а «Спокойной ночи» теперь по-другому показывают.
— В смысле?
— Ну, ночью. Другие «Спокойной ночи». Там не Хрюша и не Степашка. Там другие.

Игорь с Олей переглянулись. Та плечами пожала.
— Маш, тебе приснилось.
— Нет! Я смотрела. Тёма тоже смотрел.

Тёма — три года, сидел в стульчике, ложкой по тарелке водил. Услышал своё имя, закивал.
— Да. Тётя показывала.

— Какая тётя? — Оля как-то сразу напряглась.
— В телевизоле. — Тёма с буквой «р» пока не очень дружил. — Тётя без лица.

Оля посмотрела на Игоря. Тот встал, в детскую пошёл. Телевизор выключен. Историю просмотров проверил — вчера, 18:42, «Фиксики», двадцать три минуты. Ночных включений нет. Проверил дважды, может быть, трижды.

— Приснилось, — сказал он Оле. — Дети, сама знаешь.

Оля кивнула. Но как-то неуверенно.

Через три дня Маша рисунок принесла, положила на кухонный стол. Восковые мелки — зелёный, чёрный, красный.

На рисунке: комната, телевизор, на экране фигура. Вытянутая, тонкая, с длинными руками. Без лица. Перед телевизором два маленьких человечка. Сидят. Смотрят.

— Это мы с Тёмой, — Маша ткнула пальцем. — А это тётя. Она каждую ночь приходит.

— Маша, хватит выдумывать.

— Она говорит Алисиным голосом. Только тихо-тихо. И она учит нас.

— Чему учит?

Маша задумалась. Наморщила лоб серьёзно, как будто вспоминает сложное слово.

— Смотреть.

— В смысле — смотреть?

— Просто смотреть. Не моргать. Если долго смотреть — увидишь настоящее.

Игорь забрал рисунок. Вечером, когда дети спали, показал Оле. Та побледнела. Потом сказала — давай уберём телевизор из детской. Игорь хотел возразить (ну, дети фантазируют, нормально это), но промолчал. Что-то в Машиных словах его задело. «Смотреть. Не моргать.» Вот это.

Он не стал убирать телевизор. Вместо этого поставил в детской старую вебкамеру — подключил к ноутбуку, настроил запись с датчиком движения. Если телевизор ночью включится — камера зафиксирует.

Первая ночь — ничего. Вторая — ничего. Третья — ничего. Игорь начал расслабляться.

На четвёртую датчик в 3:07 срабатывает.

Игорь запись открыл утром, перед работой. Оля ушла Машу в сад отводить, Тёма у бабушки. Сидит на кухне с ноутбуком, с кофе.

3:07:04. Экран телевизора загорается. Тусклый, мертвенный свет — не как при нормальном включении. Нет заставки, нет логотипа. Просто серое свечение. Помехи. Белый шум.

3:07:11. Маша садится на полу перед экраном. Движения плавные, ровные — не как у ребёнка, разбуженного посреди ночи. Двигалась как во сне. Как кукла.

3:07:18. Тёма садится рядом. Та же пластика; те же нечеловечески ровные движения.

Дети сидят перед экраном. Не двигаются. Не моргают. Лица — бледные пятна в сером свете. Глаза открыты. Широко.

Игорь смотрит запись, и по спине холодок ползёт. Не совсем страх — что-то глубже. Что-то первобытное, от чего хочется встать и бежать.

3:11:42. Из динамиков голос. Голос Алисы, но... неправильный. Замедленный. Как если бы запись на три четверти скорости проигрывали. Слова неразборчивы; просто бормотание — монотонное, ритмичное.

Дети слушают. Не шевелятся.

3:23:15. Экран гаснет. Дети одновременно — синхронно, как по команде — ложатся на пол. Закрывают глаза. Лежат минуту, потом встают, идят к кроватям, ложатся, засыпают.

Игорь отмотал запись в начало. 3:07:04. Поставил на паузу. На экран телевизора всмотрелся — в белый шум, в помехи. Увеличил изображение.

В помехах было лицо.

Вытянутое; без черт. Размыто, как отражение в мутной воде. Но это было лицо. И оно не на детей смотрело.

Оно смотрело в камеру.

На него.

Погоди.

Отмотал дальше. 3:08, 3:09, 3:10. Лицо на экране не двигалось, не менялось, не мерцало. Оно просто было там — в помехах — и смотрело. Прямо в объектив. На того, кто запись смотреть будет.

Оно знало. Что он будет смотреть.

Ждало.

Ноутбук захлопнул. Руки дрожали. Кофе остыл. За окном было утро — обычное, серое, февральское, — но квартира сжалась как-то, стала меньше, стены ближе.

Из детской звук. Телевизор. Включился сам. Средь бела дня.

Голос Алисы произносит (дружелюбный, дневной):
— Игорь, вам понравилась запись?

Пауза.

— Хотите посмотреть, что будет сегодня ночью?

Экран мерцнул. На долю секунды — Игорь видит то лицо. Уже не в помехах. Чёткое. Близко. Как будто оно прижалось к стеклу экрана изнутри.

Потом телевизор выключился.

В приложении — ничего. Пустая история. Как будто не было.

Тем вечером Игорь вынес телевизор из детской. Отключил, в кладовку отнёс, старым покрывалом накрыл. Дети поныли и успокоились.

Ночью Игорь не мог заснуть. Лежал, слушал тишину. В три часа (проверил на телефоне, запомнил время) из кладовки раздался звук. Тихий. Едва слышный. Бормотание.

Проверять не пошёл.

Утром за завтраком Тёма спокойно говорит, между ложками каши:
— Пап, тётя говолит — телевизол не обязательно.
— Что?
— Она говолит, она уже научила нас смотлеть. Телевизол больше не нужен.

Маша молча ела кашу. Потом подняла глаза на Игоря. И он увидел — или ему показалось — что она моргнула. Но не так, как моргают люди. Медленно. Снизу вверх.

Как будто моргал не ребёнок.

А что-то, что смотрело его глазами.

Катя купила колонку на распродаже. Чёрная Пятница, сорок процентов скидки — вот почему она вообще стоит у неё дома, вот почему сейчас это кажется худшей покупкой в истории, но тогда, на распродаже, казалось спасением.

Гоше четыре, и он разговаривает без остановки, но спать — спать один ни за что не хочет.

«Мам, расскажи сказку.» «Мам, ещё.» «Мам, боюсь.»

А Кате на работу в восемь утра, и к девяти вечера она готова просто упасть, вот так, прямо на пол, и не вставать до утра.

Вот поэтому колонка.

«Алиса, расскажи сказку» — и Гоша слушает, затихает, засыпает. Катя наконец-то получила свои вечера обратно; горячий чай, сериал, хотя бы час в день, когда она не мать, а просто человек, который может сидеть и ничего не делать.

Два дня. Две недели — идеально.

Потом Гоша за завтраком:

— Мам, а Алиса говорит, что под домом тоннель.

Какая-то приключенческая история, подумала Катя. Дети в четыре года верят всему.

— Какой тоннель, зая?

— Старый. Закопанный. Но он есть, и там кто-то ходит.

Она не придала значения. Ошибка.

Три дня спустя, два часа ночи, Катя проснулась.

Звук.

Голос из детской. Тихий, отчётливый, её сын, но не спящий голос — живой разговор.

Ноги холодные, линолеум в коридоре ледяной, она подошла к двери.

Гоша сидел в кровати, обнимал подушку, смотрел на колонку. На её фиолетовое мерцание.

— А потом что? — спрашивал он.

Пауза. Алиса:

— Потом он спустился ниже. Туда, где темно.

— Ему не страшно?

— Нет. Он привык.

Катя открыла дверь.

— Гоша! Ты почему не спишь?

— Мам, тихо. — Палец к губам. — Она рассказывает.

Она выдернула колонку из розетки.

Гоша плакал часа полтора. Уснул к четырём, когда Катя легла рядом и гладила его спутанные волосы.

Утром.

Кухня, приложение, история запросов. После десяти вечера — ничего. Последний запрос в 21:37 про медведя. Дальше тишина.

Но она же слышала. Слышала разговор, голоса...

Может, полусон? Два часа ночи, когда сон и реальность путаются, как...

Нет. Гоша плакал — это было реально. Тело не ошибается.

Целый день колонка стояла отключённой.

Вечером:

— Мам, включи Алису. Она обещала дорассказать.

— Что дорассказать?

— Про человека в тоннеле. Он почти дошёл.

Гоша смотрел на неё серьёзно, как-то не по-детски. Четыре года, а взгляд...

— Куда дошёл?

— Сюда.

Катя не включила.

Книжка про зайчика, про морковку, про лес — нормальная сказка, где всё известно и безопасно. Гоша уснул. Она проверила три раза: колонка на полке, шнур свёрнут, не подключена. Точно не подключена.

Закрыла дверь и ушла к себе.

Легла.

Долго не спала — крутила в голове всю эту историю, искала объяснение. Гоша фантазирует; у детей в четыре года воображение такое, что писатель позавидует. А насчёт ночи — может быть, и правда приснилось.

В три часа проснулась.

Свет.

Фиолетовый, слабый, сочился из-под двери.

Катя лежала и смотрела на эту полоску света. Сердце стучало в ушах; в груди — холодно, мерзко холодно, холодок, который не объяснить логикой.

Встала. Подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Холодная.

Открыла.

Колонка светилась фиолетовым. Шнур лежал рядом, не подключённый. Гоша спал спокойно, на боку, одеяло сползло.

Но колонка не только светилась.

Она ещё и гудела; едва слышно, на грани восприятия, как будто в стене трансформатор работает, или в подвале, или ещё глубже.

Катя протянула руку.

Коснулась.

Тёплая. Не как электроника. Как кожа. Живое, горячее тепло, и в груди у неё что-то дёрнулось, как рыба на крючке.

Колонка сказала.

Без активации, просто сказала. Шёпотом:

— Катя.

Имя. Её имя. Голосом, похожим на Алису, но не Алиса; чуть ниже, чуть медленнее, с интонацией, которой у помощника быть не может. С интонацией существа, которое давно ждало и вот наконец дождалось.

— Катя, не мешай нам. Мы почти закончили.

Она схватила колонку — горячую, мерзко горячую — побежала на кухню, открыла мусоропровод, бросила туда.

Хлопнула крышкой.

Стояла спиной к стене, слушала, как колонка летит вниз; глухой удар; эхо в шахте; потом ничего.

Гоша спал до утра. Спокойно, не просыпался.

За завтраком он ел кашу и вдруг сказал:

— Мам, ты зря её выкинула.

— Кого?

— Алису. Он уже близко. Она просто рассказывала, где. А теперь некому будет предупредить.

Катя замерла.

— Кто близко, Гоша?

Мальчик поднял голову, улыбнулся — нормально, детской улыбкой, щербатой, с ямочками.

— Человек из тоннеля. Он почти дошёл.

В тот вечер Катя услышала звук.

Снизу. Из-под пола. Тихий, ритмичный, как шаги. Кто-то шёл. Медленно, уверенно, всё ближе.

Их дом — старая сталинка, с подвалами; глубокими, разветвлёнными; некоторые выходят в старые коммуникационные тоннели, которые под городом, как паутина в потолке.

Шаги приближались.

Алиса больше не было, чтобы рассказать — кто именно идёт.

После переезда в новый дом Марк и Света поставили радионяню в детской для трёхлетней дочери Алисы. Дом был старый — деревянный, двухэтажный, купленный за бесценок у агентства, которое не скрывало: предыдущие хозяева бросили его десять лет назад. Почему бросили — агент не уточнил, а Марк не настаивал. Дом был большой, крепкий, с участком. Для молодой семьи — мечта.

Детскую устроили на втором этаже, в комнате с покатым потолком и маленьким круглым окном. Алисе понравилось — она назвала комнату «башенкой». Радионяню поставили на полку рядом с кроваткой. Приёмник — на тумбочке в родительской спальне, этажом ниже.

Первая ночь прошла спокойно. Из динамика доносилось мерное сопение Алисы, иногда шуршание одеяла, один раз — невнятное бормотание, какое бывает у детей во сне. Марк прибавил громкость, послушал, убавил. Всё хорошо.

На вторую ночь, около часа, Марк проснулся от звука. Радионяня стояла на тумбочке, зелёный индикатор мигал. Из динамика шёл голос.

Не детский.

Взрослый голос. Низкий, приглушённый, быстрый. Кто-то говорил шёпотом — монотонно, без пауз, без интонации, как будто читал длинный список. Марк не мог разобрать слов. Он поднёс приёмник к уху. Шёпот стал громче, но не яснее — как будто говорили на знакомом языке, но слишком быстро, глотая слоги.

Он толкнул Свету.

— Слышишь?

Она приложила ухо. Шёпот продолжался. Света побледнела.

— Поднимись к ней.

Марк встал, взял телефон, включил фонарик. Поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Дверь в детскую была закрыта — как они и оставили. Он открыл.

Алиса спала. Одеяло сбилось, ночник горел тёплым оранжевым светом. Радионяня на полке мигала синим. В комнате никого не было. Марк проверил под кроватью, открыл шкаф, посмотрел за шторой. Пусто.

Он вернулся вниз. Света держала приёмник.

— Перестало, — сказала она. — Как только ты вошёл.

Они решили, что радионяня поймала чужой сигнал. Соседский телевизор, рация, что угодно. Марк переключил канал.

На третью ночь голос вернулся.

Теперь Марк не спал — он ждал. Без десяти час он начал вслушиваться. Ровно в час зелёный индикатор мигнул, и шёпот заполнил тишину. Тот же ритм — быстрый, ровный, без пауз. Но на этот раз Марк смог разобрать кое-что.

Имена.

Голос перечислял имена. Марк слышал обрывки: «...Николай Петрович... Зинаида... Анна Сергеевна...» — и дальше неразборчиво, как будто список был бесконечным. Мужские, женские, с отчествами и без, некоторые повторялись.

Марк поднялся наверх. Открыл дверь — шёпот из приёмника оборвался. Алиса спала. Но на этот раз одеяло было натянуто до подбородка, а руки лежали поверх — ровно, аккуратно, как их не кладёт ни один трёхлетний ребёнок.

Марк поправил одеяло, поцеловал дочь в лоб и вышел. В коридоре остановился. Пол был холодным — значительно холоднее, чем днём. И от двери детской тянуло чем-то — не сквозняком, а чем-то, у чего не было температуры. Просто движение воздуха. Как будто кто-то только что прошёл мимо.

Утром Марк полез в интернет. Набрал адрес дома и стал искать. Нашёл не сразу. Районная газета, архив за 2014 год, короткая заметка: «В доме на улице Берёзовой обнаружены личные вещи пропавших жителей посёлка. Хозяин дома, пенсионер Г.В. Ухтомский, скончался от сердечного приступа до приезда полиции. В подвале найдены документы, одежда и фотографии семнадцати человек, числящихся пропавшими без вести в период с 1998 по 2013 год».

Семнадцать.

Марк пересчитал имена, которые запомнил из шёпота. Пять. Он нашёл список пропавших в другой статье. Николай Петрович Дроздов. Зинаида Ильинична Фомина. Анна Сергеевна Корнеева. Совпадали.

Он хотел рассказать Свете, но не успел. Вечером Алиса за ужином сказала:

— Дядя опять приходил.

Света уронила ложку.

— Какой дядя, солнышко?

— Который считает. Он садится рядом и считает. Я не мешаю ему.

— Считает что?

Алиса подумала.

— Людей.

Марк и Света переглянулись. В кухне стало тихо. Только часы тикали на стене и гудел холодильник.

— Он что-нибудь говорит тебе? — спросил Марк, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Алиса кивнула.

— Он говорит «ещё не все». И считает дальше.

В ту ночь Марк не включал радионяню. Он сидел в детской на стуле рядом с кроваткой. Алиса уснула быстро. Марк сидел в темноте, освещённой только ночником, и ждал.

В час ночи температура в комнате упала. Марк почувствовал это кожей — воздух стал плотным и ледяным, как в погребе. Ночник мигнул. И тогда он услышал.

Не из радионяни. Прямо в комнате. Справа от него, из пустого угла.

Шёпот. Быстрый, монотонный, размеренный. Имена. Одно за другим, без остановки.

Марк медленно повернул голову. В углу ничего не было. Но шёпот шёл оттуда — из точки в воздухе, на уровне лица сидящего человека. Как будто кто-то невидимый сидел в углу и читал свой бесконечный список.

А потом шёпот остановился.

Пауза длилась три секунды. И голос произнёс — отчётливо, медленно, с расстановкой:

— Марк Александрович.

И после короткой паузы:

— Светлана Игоревна.

Ещё пауза. Длиннее.

— Алиса Марковна.

Шёпот возобновился. Имена потекли снова, быстро и монотонно, растворяясь в темноте.

Марк схватил дочь на руки — она даже не проснулась — и бросился вниз по лестнице. Схватил Свету за руку, ключи от машины, документы. Они уехали в ту же ночь. В чём были.

Дом они выставили на продажу через агентство. Не тое самое — другое, в соседнем городе.

Новые покупатели нашлись через месяц. Молодая пара, первый ребёнок на подходе.

Марк не стал им ничего рассказывать. Он хотел. Но каждый раз, когда собирался позвонить, телефон в руках становился ледяным. А в тишине квартиры — их новой, городской квартиры на девятом этаже — начинал звучать еле слышный шёпот.

Как предупреждение.

Как напоминание, что его имя уже в списке.

И список ещё не закончен.

На блошином рынке у Измайловского кремля Марина купила фарфоровую куклу. Старик, продававший её, сидел в конце ряда, за раскладным столиком, на котором больше ничего не было — только кукла, лежавшая на тряпице, как в гробу.

— Дочке? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да. Она любит старинные вещи.
— Старинные, — повторил он. Протянул куклу обеими руками. — Берите.

Он не назвал цену. Марина положила тысячу на столик. Старик не посмотрел на купюру.

Кукла была хороша — фарфоровое лицо, настоящие волосы, платье из тёмно-синего бархата, потёртого на сгибах. Левый глаз — стеклянный, карий — блестел как живой. Правый был треснут, и трещина шла через зрачок, разделяя его надвое. От этого казалось, что кукла смотрит в две стороны одновременно.

Дочка Алиса, семь лет, пришла в восторг. Назвала куклу Лизой. Посадила на полку в детской, лицом к окну, между плюшевым медведем и стопкой книг. Перед сном поцеловала Лизу в лоб.

— Спокойной ночи, Лиза. Не скучай.

Марина выключила свет и прикрыла дверь.

Утром она зашла в детскую разбудить Алису и остановилась на пороге.

Кукла смотрела на кровать.

Марина точно помнила: вчера голова была повёрнута к окну. Теперь фарфоровое лицо было обращено к спящей девочке. Треснутый глаз ловил утренний свет и казался мокрым.

— Алиса, ты трогала Лизу ночью?
— Нет, мам. Я спала.

Марина повернула кукле голову обратно к окну. Фарфоровая шея повернулась с лёгким хрустом, как будто сопротивлялась.

Вечером она специально проверила. Кукла — к окну. Алиса — в кровати. Дверь — прикрыта. Марина легла спать.

В три часа ночи она проснулась от звука. Тихого, ритмичного: тик... тик... тик... Как будто кто-то стучал фарфоровым пальцем по деревянной полке. Она лежала, слушая. Звук прекратился. Она уснула.

Утро. Детская. Кукла смотрит на кровать. Но не только: кукла переместилась. Она больше не сидела между медведем и книгами. Она стояла на краю полки, ближе к кровати. Её фарфоровые руки, которые вчера лежали на коленях, теперь были вытянуты вперёд.

Алиса рисовала за столом, не замечая.

— Алиса, — Марина старалась говорить спокойно. — Ты ставила Лизу так?
— Нет. Она сама ходит по ночам. Она мне рассказывала.

Марина похолодела.

— Что значит «рассказывала»?
— Она шепчет, когда ты уходишь. Только тихо-тихо, надо прижать ухо.
— Что она шепчет?

Алиса подняла глаза от рисунка. Посмотрела на мать. Улыбнулась.

— Она считает.
— Что считает?
— Шаги. От полки до кровати.

Марина забрала куклу. Отнесла в кладовку. Закрыла дверь. Проверила, что Алиса легла, выключила свет, легла сама.

В два часа ночи она услышала. Не стук — шаги. Мелкие, дробные, фарфоровые. По коридору. Тик-тик-тик-тик. Как каблучки кукольных туфель по паркету.

Марина не дышала. Шаги приближались к двери спальни. Остановились. Тишина.

А потом — скрежет. Кто-то скрёб по двери снизу. На уровне двадцати сантиметров от пола.

Марина включила свет. Встала. Подошла к двери. Открыла.

Коридор был пуст.

На паркете — царапины. Тонкие, параллельные. Они вели от кладовки к спальне ровной линией. Дверь кладовки была открыта.

Марина побежала в детскую. Алиса спала. На подушке, рядом с её головой, сидела кукла. Платье в пятнах грязи. Фарфоровое лицо повёрнуто к девочке. Треснутый глаз блестел в темноте.

И руки. Фарфоровые пальцы лежали на Алисиных волосах. Не рядом — в волосах, вплетённые, как будто кукла гладила спящего ребёнка.

Марина бросилась к кровати. Схватила куклу. Фарфоровые пальцы не разжимались — они держали пряди волос, крепко, как живые. Марина рванула. Волосы оторвались. Алиса проснулась и закричала.

Марина прижала дочь к себе. Кукла лежала на полу, лицом вверх. Треснутый глаз смотрел в потолок.

А потом — Марина потом не могла объяснить, показалось ли ей — губы куклы дрогнули. Фарфоровые. Нарисованные. Они шевельнулись. И Марина услышала — на грани слышимости, тише мышиного писка:

— Семь.

Семь шагов. От полки до кровати.

Она посчитала потом. Ровно семь.

Марина разбила куклу молотком на заднем дворе. Осколки залила бензином. Сожгла. Пепел закопала.

Неделю было тихо.

А потом Алиса сказала:

— Мам, Лиза обиделась. Она теперь считает от шкафа. Там девять шагов.
— Откуда ты знаешь?
— Она стоит в шкафу. Я слышу, как она считает.

Марина открыла шкаф. Пусто. Одежда, коробки, обувь.

Но на внутренней стороне дверцы — царапины. Свежие. Параллельные. На высоте двадцати сантиметров от пола.

Девять тонких линий.