Кукла смотрит не туда

На блошином рынке у Измайловского кремля Марина купила фарфоровую куклу. Старик, продававший её, сидел в конце ряда, за раскладным столиком, на котором больше ничего не было — только кукла, лежавшая на тряпице, как в гробу.

— Дочке? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да. Она любит старинные вещи.
— Старинные, — повторил он. Протянул куклу обеими руками. — Берите.

Он не назвал цену. Марина положила тысячу на столик. Старик не посмотрел на купюру.

Кукла была хороша — фарфоровое лицо, настоящие волосы, платье из тёмно-синего бархата, потёртого на сгибах. Левый глаз — стеклянный, карий — блестел как живой. Правый был треснут, и трещина шла через зрачок, разделяя его надвое. От этого казалось, что кукла смотрит в две стороны одновременно.

Дочка Алиса, семь лет, пришла в восторг. Назвала куклу Лизой. Посадила на полку в детской, лицом к окну, между плюшевым медведем и стопкой книг. Перед сном поцеловала Лизу в лоб.

— Спокойной ночи, Лиза. Не скучай.

Марина выключила свет и прикрыла дверь.

Утром она зашла в детскую разбудить Алису и остановилась на пороге.

Кукла смотрела на кровать.

Марина точно помнила: вчера голова была повёрнута к окну. Теперь фарфоровое лицо было обращено к спящей девочке. Треснутый глаз ловил утренний свет и казался мокрым.

— Алиса, ты трогала Лизу ночью?
— Нет, мам. Я спала.

Марина повернула кукле голову обратно к окну. Фарфоровая шея повернулась с лёгким хрустом, как будто сопротивлялась.

Вечером она специально проверила. Кукла — к окну. Алиса — в кровати. Дверь — прикрыта. Марина легла спать.

В три часа ночи она проснулась от звука. Тихого, ритмичного: тик... тик... тик... Как будто кто-то стучал фарфоровым пальцем по деревянной полке. Она лежала, слушая. Звук прекратился. Она уснула.

Утро. Детская. Кукла смотрит на кровать. Но не только: кукла переместилась. Она больше не сидела между медведем и книгами. Она стояла на краю полки, ближе к кровати. Её фарфоровые руки, которые вчера лежали на коленях, теперь были вытянуты вперёд.

Алиса рисовала за столом, не замечая.

— Алиса, — Марина старалась говорить спокойно. — Ты ставила Лизу так?
— Нет. Она сама ходит по ночам. Она мне рассказывала.

Марина похолодела.

— Что значит «рассказывала»?
— Она шепчет, когда ты уходишь. Только тихо-тихо, надо прижать ухо.
— Что она шепчет?

Алиса подняла глаза от рисунка. Посмотрела на мать. Улыбнулась.

— Она считает.
— Что считает?
— Шаги. От полки до кровати.

Марина забрала куклу. Отнесла в кладовку. Закрыла дверь. Проверила, что Алиса легла, выключила свет, легла сама.

В два часа ночи она услышала. Не стук — шаги. Мелкие, дробные, фарфоровые. По коридору. Тик-тик-тик-тик. Как каблучки кукольных туфель по паркету.

Марина не дышала. Шаги приближались к двери спальни. Остановились. Тишина.

А потом — скрежет. Кто-то скрёб по двери снизу. На уровне двадцати сантиметров от пола.

Марина включила свет. Встала. Подошла к двери. Открыла.

Коридор был пуст.

На паркете — царапины. Тонкие, параллельные. Они вели от кладовки к спальне ровной линией. Дверь кладовки была открыта.

Марина побежала в детскую. Алиса спала. На подушке, рядом с её головой, сидела кукла. Платье в пятнах мусорной грязи. Фарфоровое лицо повёрнуто к девочке. Треснутый глаз блестел в темноте.

И руки. Фарфоровые пальцы лежали на Алисиных волосах. Не рядом — в волосах, вплетённые, как будто кукла гладила спящего ребёнка.

Марина бросилась к кровати. Схватила куклу. Фарфоровые пальцы не разжимались — они держали пряди волос, крепко, как живые. Марина рванула. Волосы оторвались. Алиса проснулась и закричала.

Марина прижала дочь к себе. Кукла лежала на полу, лицом вверх. Треснутый глаз смотрел в потолок.

А потом — Марина потом не могла объяснить, показалось ли ей — губы куклы дрогнули. Фарфоровые. Нарисованные. Они шевельнулись. И Марина услышала — на грани слышимости, тише мышиного писка:

— Семь.

Семь шагов. От полки до кровати.

Она посчитала потом. Ровно семь.

Марина разбила куклу молотком на заднем дворе. Осколки залила бензином. Сожгла. Пепел закопала.

Неделю было тихо.

А потом Алиса сказала:

— Мам, Лиза обиделась. Она теперь считает от шкафа. Там девять шагов.
— Откуда ты знаешь?
— Она стоит в шкафу. Я слышу, как она считает.

Марина открыла шкаф. Пусто. Одежда, коробки, обувь.

Но на внутренней стороне дверцы — царапины. Свежие. Параллельные. На высоте двадцати сантиметров от пола.

Девять тонких линий.