Лента контента

Игорь переехал в понедельник. Квартира была — ну, знаете, такая. Однушка в панельке на краю города, с линолеумом, который когда-то был то ли горчичным, то ли просто выцвел от времени, и обоями, поклеенными пьяным человеком (нет других объяснений этому перекосу рисунка). Но дешево. Очень дешево. В Москве за такие деньги обычно предлагают койко-место где-нибудь в коммуналке с узбеками, теплотрассой под окном и гарантированной соседкой-пьяницей, а тут — целая своя квартира, с ванной, и даже балкон (пусть заваренный наглухо).

Стук начался на третью ночь.

Он сразу подумал про трубы. Отопление. Старый дом, начало семидесятых, трубы здесь помнят Брежнева, видимо. Металл расширяется-сужается, постукивает. Физика. Ничего странного. Игорь перекатился на другой бок, натянул одеяло выше уха и попробался заснуть.

На четвёртую ночь стук вернулся. Только был уже не похож на то, что было раньше.

Это был не просто лязг чугуна. Ритм. Точка-тире-точка. Пауза. Тире-тире-точка. Пауза чуть подлиннее. Снова: точка-тире-точка.

Игорь сел. Два четырнадцать ночи (он посмотрел на телефон). За стеной, в трубе, кто-то систематически, с какой-то жуткой терпеливостью стучал по металлу. Как будто ждал ответа.

Морзянка. Узнал не сразу; в армии мелькнула, и то по диагонали, связистом не был. Но этот ритм, точки и тире, это же язык. Сквозь трубы, сквозь стену, кто-то разговаривал с ним.

Думал: сосед какой-то. Чудак. Бывает. Старик-радиолюбитель, не спится, что ли. Утром разберемся.

Утром спустился к консьержке — Зинаида Петровна, восемьдесят лет, глуховата, слышит через раз.

— Зинаид Петровна, кто в сорок седьмой живёт? Рядом.

Она посмотрела поверх очков. Долго. Как черепаха.

— Никто. Год уже пусто. Хозяин помер, наследники суд ведут, продать не могут.

— Совсем никто?

— А я тебе вру, что ли?

Звук идёт откуда-то ещё. С верхних этажей. Снизу. По трубам звук летает, мог и с пятого спуститься. Логично, разумно, нормально.

Ночь. Два ноль девять.

Точка-тире-точка. Тире-тире-точка. Точка-точка. Тире-точка-тире-тире.

Игорь включил фонарик на телефоне и — чувствуя себя придурком, честно — стал записывать. Из армии помнил мало, полез в интернет, скачал таблицу, начал расшифровывать.

Первое слово — минут десять. Пальцы не слушались, постоянно промахивались мимо букв.

И-Г-О-Р-Ь.

Его имя. Просто. Его имя.

Потом пауза. Полторы минуты, может быть. Игорь сидит на кровати — телефон в одной руке, ручка в другой — и смотрит на стену. На обои с кривым рисунком. На трубу, что уходит в потолок.

Стук возобновился.

Н-Е У-Х-О-Д-И.

Потом — ничего. До утра тишина.

Что делает нормальный человек в такой ситуации? Полицию вызывает? «Здравствуйте, мне трубы морзянкой ночью говорят, приезжайте». Лёхе позвонить? Тот скажет, что надо меньше пить.

Игорь ничего не сделал. Пошёл на работу. Просидел смену. Вернулся, сварил макароны (они развалились, как обычно), посмотрел ютуб.

Лёг.

Два ноль семь. Стук.

Он уже готов был. Ручка наготове, таблица морзянки на экране. Записывал быстро — приноровился.

Т-Ы М-Е-Н-Я С-Л-Ы-Ш-И-Ш-Ь.

Не вопрос. Констатация факта. Тот, кто стучит, это знает.

Игорь взял разводной ключ со стола и ударил по трубе. Три удара. Пауза. Три удара.

Тишина. Секунд тридцать.

Потом — торопливо, как-то возбужденно:

Х-О-Р-О-Ш-О. Х-О-Р-О-Ш-О. Х-О-Р-О-Ш-О.

Три раза. И замолк.

До рассвета он не спал.

На следующий день выучил морзянку. Базовые символы — алфавит, цифры, доп. знаки. Обеденный перерыв потратил на ютуб; стучал по столу в столовой, пока официантка не посмотрела как на идиота.

Ночь. Два ноль пять.

Стук начался стандартно. Имя. Потом:

П-О-М-О-Г-И.

Игорь ответил — медленно, сбиваясь:

К-Т-О Т-Ы.

Пауза. Минуты три.

З-Д-Е-С-Ь Т-Е-М-Н-О.

— Это что, ответ? — сказал Игорь вслух. В пустой квартире, в два часа ночи, в никуда. Голос звучал не как свой.

Г-Д-Е Т-Ы — простучал он.

Ответ пришёл медленнее:

В С-Т-Е-Н-Е.

По спине — не мурашки. Мурашки ты ощущаешь от холода или от хорошей музыки. А это было, будто ледяной палец от затылка до копчика. Один палец. Медленно. И очень осознанно.

В стене. Под стеной. Внутри стены.

Игорь встал. Подошёл к стене — той, за которой пустая сорок седьмая. Приложил ладонь. Обои влажные. Стена — тёплая. Батарея далеко, а стена как кожа. Живая кожа.

Отдёрнул руку.

На работе гуглил. «Стук в трубах ночью морзянка». Форумы: сантехника, паранормальщина, психиатрия. Выбирай. Психиатры советовали: проверьте CO, может быть отравление угарным газом, от галлюцинаций спасает свежий воздух.

Он купил детектор. Ноль. Чисто.

Ночь. Два ноль три. Раньше обычного.

О-Т-К-Р-О-Й С-Т-Е-Н-У.

Игорь не ответил. Молоток в руке, сидит на кровати, смотрит на обои. На место, где штукатурка вздулась — раньше не видел этого, клянусь.

Стук повторился. Настойчивее, нервнее.

О-Т-К-Р-О-Й.

Пауза.

Я З-Н-А-Ю Г-Д-Е Т-Ы С-П-И-Ш-Ь.

Выключил свет. Одеяло с головой. Лежал с открытыми глазами и слушал.

Стук не прекращался до четырёх утра. Без пауз, без слов. Просто: тук. Тук. Тук. Тук. Как сердце. Чьё-то чужое сердце в стене.

Утром вздутие на стене стало больше. Обои натянулись, как кожа на вздохе; изнутри что-то давило, что-то пыталось выйти наружу.

Игорь купил шпатель. Зачем — сам не понял. Положил в прихожей на полку и ушёл на работу.

Вернулся — шпатель лежит у стены. Под вздутием. Острым концом к обоям. Он его не трогал. Уверен. Он положил его на полку.

Тук. Тук. Тук.

Четыре часа дня, за окном ещё светло. И — тук. Тук. Тук. Еле слышно. Как из дальней комнаты. Или откуда-то глубоко-глубоко внутри.

Игорь взял шпатель. Подошёл. Поддел край обоев.

Штукатурка. Серая, обычная. Но — тёплая. И она пульсировала. Он готов был поклясться. Тук. Тук. Тук. Как сердцебиение.

Содрал полосу обоев — в ладонь шириной. Под ней трещина. Тонкая, ветвящаяся, как вена. Из трещины дул воздух. Тёплый. С запахом — не сырости, не плесени. Сладко. Знакомо и совсем чужо одновременно.

Тук. Тук. Тук. Сразу за трещиной. Что-то стучало. Что-то там было. Что-то ждало.

Игорь — понимая, что в каждом фильме ужасов герой в этот момент делает именно то, чего делать не надо, но всё равно — поднял молоток.

Ударил.

Штукатурка посыпалась. Кусок — с ладонь — отвалился. Обнажился кирпич. Старый, рыжий, дореволюционный. Дом панельный, откуда кирпич? В кирпиче щель. В щели — темнота. Густая, плотная, как будто там ничего нет и никогда не было.

Из щели дохнуло.

Стук прекратился.

Тишина. Полная. Даже холодильник вдруг затих. Вакуум.

Потом из щели — медленно, очень медленно, с какой-то гадкой нежностью — высунулся палец. Бледный. Длинный. С ногтем чёрным от грязи или от чего-то ещё похуже.

И постучал по кирпичу.

Тук.

Катя положила телефон экраном вниз. Старая привычка — светит экран в потолок, потом сниться чертовщина. Хотя, в час ночи... кто ей вообще пишет. Слава, разве что, когда что-то Алисе нужно. А та у него — третий день, расписание, как его делали с медиатором, потому что адвокатов было двое и ни одна не потянула. Подруга иногда, но она в других часовых поясах. Мама спит, как утопленница. Значит, уведомлений не будет.

Среда. Час ночи.

Алиса пять лет. Она не знает слова «опека». И спасибо за это какой-то высшей силе, потому что пока она просто понимает: три дня папа, четыре дня мама. Календарь. Цифры. И каждый раз перед днём Славы в голосе Алисы звучит что-то такое, что Катя вообще не может слушать.

Тишина в квартире была какая-то... объёмная. Не просто отсутствие звука — это присутствие пустоты, которая заполняет пространство как вода. Катя поймала себя на дурацкой мысли: если долго её слушать, дойдёт до горла. Ночь делает мозг странным.

Вода. Ей нужна вода.

Встала. Три шага в коридор, плитка под ногами холодная, кран левый, стакан второй справа — она это знает наощупь, свет не включала. Наливала, и вот в этот момент...

Из детской.

Через стену, через закрытую дверь (Катя всегда закрывает дверь, когда Алисы нет, объяснить не может почему) — раздался звук.

Не скрип, не шорох.

Голос.

Тоненький. Сонный. Алисин.

«Мама... Мам, тут темно...»

Вода в стакане, вода на пальцах. Руки какие-то деревянные, не слушаются — держат стакан, но как будто это делает кто-то другой. В груди что-то ускорилось, туп, туп, туп, не нежно, как в книжке, а по-настоящему, до боли в рёбрах.

Конечно, соседи. Маша, Даша — какая-то девочка сверху, маленькая, тоже просыпается ночью. Или трубы гудят. Или дом сам издаёт звуки, а ночью каждый скрип звучит как конец света. Звук идёт сверху, не из детской. Не может быть из детской.

Стакан на место. Вытерла руки о Славину футболку — та и не вернул, ну и ладно. Коридор. Белая дверь. Микки-Маус на уровне Алисиного роста, глаза штампом. Ручка вниз.

Она стояла минуту, может, полторы. Прислушивалась. Ничего. Даже трубы замолчали. Даже холодильник на секунду замер.

Назад в спальню. Легла. Одеяло до подбородка — дурацкий рефлекс из детства. Закрыла глаза.

«Мама. Открой.»

Отчётливо. Не из-за стены, не сверху. Из-за той двери.

Голос был Алисин. Не похож — именно её, с этой манерой глотать буквы, говорить «аткрой» вместо «открой». Катя узнала бы из миллиона.

Телефон. Руки деревянные, негнущиеся. Набрала номер. Гудок, второй, пятый...

— Алё...

Хриплый, злой.

— Час ночи, Кать. Ты что.

— Алиса. Где.

Пауза. Встал, пошёл проверять. Секунды тянулись как жвачка, как резиновые.

— Спит. В кроватке. Даже не шевельнулась. Ты чего?

— Ничего. Приснилось.

Отбой. Положила телефон.

Тишина.n
Минута, две, пять. Дыхание выравнивалось. Показалось, конечно. Нервы, недосып, пустая квартира. Мозг подставил её голос. Она читала об этом.

«Мам, я пить хочу.»

Катя села в кровати.

Голос из детской. Так близко, что она слышит даже дыхание — мелкое, частое, как после пробуждения. А потом послышалось пение.

Тихое. Знакомое. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» Как пела Катя. С её ошибкой в третьем куплете — она всегда путает строчки, поёт не в том порядке. И этот голос — Алисин, но чуть ниже, чуть медленнее — пел с той же ошибкой.

Катя не пошла к двери.

Не потому что не боялась — боялась до звона в ушах, до животного оцепенения. А потому что поняла: то, что за дверью, знает колыбельную. Знает, как она её поёт. Знает голос Алисы. И оно хочет, чтобы дверь открыли.

Она просидела до утра. Спиной к стене, одеяло на коленях, весь свет включён — люстра, бра, настольная лампа на полу. Звуки прекратились около четырёх. Просто оборвались, как выключили запись.

В семь солнце уже лезло через занавески, холодильник гудел, где-то хлопнула подъездная дверь. Обычное утро.

Она открыла дверь в детскую.

Кроватка. Шкаф. Ковёр с жирафами. Рисунки — Алиса рисовала семью: мама, папа, она посередине, все с ручками-палочками и улыбками. Ничего не изменилось.

Кроме.

Ушастик — плюшевый заяц с оторванным глазом — стоял не на кроватке. Он стоял у двери. Мордой к ручке. Как будто собирался выйти.

И на полу — мокрые следы. Маленькие, детские, босые. От шкафа к двери. Только в одну сторону.

Обратных следов не было.

Катя забрала Алису в тот же день. Слава орал про график и медиатора, про права. Катя не слушала. Она забрала дочь и — вот что странно, вот что не могла потом объяснить никому — не поехала домой.

Гостиница. Три дня. Номер на двоих, третий этаж, вид во двор. Алиса была счастлива — мама, каникулы, можно прыгать на кровати.

На четвёртый день Катя вернулась. Одна.

Квартира пахла, как пахнут пустые места. Пыль, застоявшийся воздух, кисловатое из холодильника. Зашла в детскую.

Заяц лежал в кроватке. Как всегда. Никаких следов — высохли за четыре дня.

Но на обоях, на тех облачках, которые они клеили, когда ещё были «мы», когда планировали второго, Катя увидела новый рисунок. Карандашом. Жирным, детским, на уровне Алисиного роста.

Мама. Папа. Алиса посередине.

И четвёртая фигура. Позади. Выше всех.

Без лица.

Катя сняла другую квартиру на следующий день. Ключи отправила курьером. Даже в подъезд не входила.

А Алиса на новом месте спала спокойно. Только иногда, засыпая, бормотала: «Баю-баюшки-баю...» С той же ошибкой в третьем куплете. С ошибкой, которую Катя ей никогда не пела.

Катя не спрашивала, откуда дочь это знает.

Боялась ответа.

Ашот не любил Строителей.

Улица была обычной — панельки, тополя, собаки, асфальт, всё как в тысяче других. Но название. Он каждый раз спотыкался языком, когда подтверждал диспетчеру (хотя диспетчер это было условно; никакого диспетчера, просто приложение, зелёная кнопка, «заказ принят») — «Стро-и-те-лей, двадцать пять». Два года в «Яндекс.Еде», и он всё ещё мысленно обращался к кому-то живому, представлял себе человека в наушниках, на другом конце провода. Может, это нормально. Может, нет. Без разницы.

Без четырнадцати час. Апрель. Самокат тянул как-то вяло, аккумулятор сдохла на холоде — хотя холод? Плюс семь, не то чтобы морозище, но батарея на холоде, зараза, сдаёт. Элджей пел в ушах, «Розовое вино», уже третий раз подряд; не потому, что Ашот это любил, просто забыл переключить, потом лень стало. Рюкзак оттягивал плечо: две картонные коробки и пластиковая бутылка. Две «Маргариты», кола. Ничего примечательного. Стандарт, что ли.

Дом двадцать пять обнаружился быстро — торцом к улице, серый, панельный, как и весь квартал. Девятиэтажка. Подъезд один, или два? Ашот светанул фонариком телефона на табличку, посмотрел. Один. Квартира двенадцать, значит — третий. Третий этаж.

Домофон не работал.

Не был сломан в смысле не работал совсем — экран светился, кнопки подсвечивались жёлтым, но нажми он на «12», хоть сто раз нажми — ничего. Ни звука. Ни щелчка. Как будто за номером двенадцать ничего не было: ни провода, ни абонента, ни квартиры, может быть, пустота просто.

Он позвонил по номеру из заказа.

Гудок. Ещё один. И ещё. Ашот уже готовился открыть таймер, начать отсчёт (восемь минут, потом можно писать «клиент не отвечает», система сама разберётся) — когда трубку взяли.

— Поднимитесь. Дверь открыта.

Голос. Потом Ашот не раз пытался его вспомнить, описать кому-то, может, себе в голос — не получалось. Не мужской, не женский; не старческий, не юношеский. Ровный, как автомат, как нейросетка, которая читает текст. Но в нём было что-то ещё; что именно — Ашот не понял и понимать не стал.

— Але, а какой подъезд? — спросил он.

Гудки. Разговор закончен.

Ладно.

Он подёргал дверь подъезда — та не заперта оказалась. Магнит болтался на одном единственном шурупе; второй вывернули (давно это было, наверное, месяц назад, или год; кто его знает, когда; кто-то вывернул, ушёл, и с тех пор — открыто для всех), и с тех пор дверь распахнута, безразлична, как плевок. Для курьеров, котов, сквозняков.

В лестничной клетке пахло.

Не чем-то конкретным — просто запахом. Плесень, может быть, или бетон сырой, или еда из чужих плит, которая остыла и просачивается вкусом сквозь стены. На втором этаже кто-то зарывал лук в масле (или нет, не зарывал — жарил). На площадке между вторым и третьим — смятый стаканчик из-под кофе, жёлто-чёрный логотип, «Вкусно, и точка»; Ашот переступил через него, даже не глядя.

Третий этаж.

Три двери в ряд. Десятая — чёрная, железная, кожзамом обшита, глазок в центре. Одиннадцатая — деревянная, старая, облупившаяся, номер нарисован от руки белой краской. Двенадцатая. Открыта.

Не настежь — приоткрыта, может быть, на пять сантиметров, или на восемь, кто измерять будет. Из щели сочилась жёлтая полоса света (лампочка накаливания, тёплая, ламповая, как из прошлого века, не светодиод). Свет падал на серый бетон лестницы и выглядел странно — гостеприимно, что ли.

Ашот постучал.

— Доставка! «Яндекс.Еда»!

Тишина.

Но не обычная, не та, которая всегда везде. Эта была другой. Полная. Абсолютная. За дверью — ни гудения холодильника (он гудит всегда, всегда, это фон, его не замечаешь, но если его нет, то вот становится известно, что его нет), ни телевизора, ни звуков квартиры. Ничего. Как вакуум. Как коридор в космосе.

Он толкнул дверь.

Коридор узкий, чистый. Обои — бежевые, без рисунка, как в больнице. Пол линолеум, тоже бежевый. Вешалка для курток — пуста, голая, никаких вещей. Полка для ключей — ни пыли, ни ничего. Как будто квартиру только что сдали в аренду и никто ещё не заселился, но при этом свет горит, и из кухни тянет теплом. Не запахом, именно теплом, как от батареи.

«Розовое вино» пел припев в левом наушнике; Ашот вынул его, остался только с музыкой справа.

— Алло? Доставка!

Коридор — четыре шага. Кухня направо, комната прямо, ванная налево (дверь закрыта). Ашот заглянул в комнату.

Пусто.

Совсем. Не кровати, не шкафов, не штор; окно обнажённое, с улицы фонарь кидал прямоугольник грязного света на стену. Паркет — старый, жёлтый, ёлочкой, чистый, без пыли, хоть зеркало и полируй. В углу — розетка, и из неё торчал провод с зарядником, не включённый никуда, просто воткнутый, провод аккуратно свёрнут кольцом. Зачем? Для чего? Кому нужен зарядник без телефона, без смысла?

Ашот вошёл в кухню.

Стол.

Обычный, не новый, ДСП под дерево, ножки металлические, они скрипели (или нет, не скрипели, просто он себе придумал). Накрыт на одного — белая фарфоровая тарелка (не пластик, настоящий, с синей тоненькой каёмкой), вилка слева, нож справа, хрустальный бокал, тяжёлый, с пузырьками воздуха в стекле, салфетка бумажная, сложена треугольником. И листок.

В клеточку, из обычного блокнота. Почерк ровный, мелкий, как на чертеже; буквы стояли по линейке, словно их ученица первого класса писала в тетради. Стерильный почерк. От этой идеальности Ашоту стало не по себе — не страх, нет, не то (страх был бы нормален), а какой-то мерзкий дискомфорт, неловкость, словно он посмотрел на чужое нижнее бельё.

«Поставь пиццу. Садись. Ешь. Не уходи.»

Он прочитал. Перечитал ещё раз. Четыре предложения. Четыре точки. Без пожалуйста, без объяснений. Приказ. Императив — слово из школы, помнил. Просто приказ.

Холод пробежал по рукам — не из груди, именно по рукам, по предплечьям, как если бы кто-то провёл кубиком льда. Неправильность. Всё вокруг было неправильным: пустая квартира, стол, записка с командой, голос без возраста в телефоне. Но неправильность эта была тихой, вежливой, аккуратной, как тот почерк. И от этой вежливости было хуже.

Ашот вынул из рюкзака коробки. Две «Маргариты», колу. Поставил рядом с тарелкой. Жёлто-красные коробки смотрелись на этом столе как чужеродный предмет — как кроссовки на паркете театра, как ошибка, которую вот-вот заметят и начнут ругать.

Он стоял и смотрел на записку. На эту чертёжную ровность букв.

«Не уходи.»

В ванной щёлкнуло что-то. Тихо. Один раз. Как замок, или как кран, или просто дом старый, панельный, там всё трещит, щёлкает, живёт своей жизнью.

Ашот ушёл. Не бежал — нет, ходил, но быстро, как-то напряжённо, как будто спешил куда-то. Коридор — четыре шага. Дверь. Лестница. На площадке между третьим и вторым лежал тот же стаканчик. Второй этаж — лук пахнул; его всё ещё жарили, либо прошлый день жарили, либо он просто остался в воздухе. Первый. Подъезд. Улица. Дыхание.

Самокат ждал там же. Ашот сел, нажал на газ, и «Розовое вино» снова запело про облака, про дым, про что-то розовое, и он наконец выключил, переключил на рандом, ему было всё равно что слушать, лишь бы не это; песня теперь была испорчена, привязана к бежевым стенам, к хрустальному бокалу и к этому почерку, который царапал горло изнутри.

До конца смены осталось два заказа. Оба нормальные: люди, которые открывают двери, говорят «спасибо, до свидания», живые люди, с лицами, с запахом жизни. Один мужик даже сотню дал — мятую бумажку, наличкой; Ашот взял и обрадовался не деньгам (деньги — фигня), а самому факту: мужик был реальный. С щетиной, в семейных трусах, с кошкой, которая тёрлась об ногу. Живой.

Смена закончилась в три. Домой — съёмная студия на Бабушкинской, восемнадцать квадратов ужаса — Ашот лёг и не спал. Лежал. Думал про квартиру двенадцать. Про то, что не посмотрел имя — может, имени и не было (как проверить?). Про зарядник. Зачем оставлять зарядник в пустой квартире? Какой смысл? Для кого?

Для него?

Бред.

Утром — пуш-уведомление. «Яндекс.Еда». «Вам оставили отзыв!»

Пять звёзд.

«Спасибо, Ашот. В следующий раз останься.»

Он открыл профиль. Аватарка — серая тень, дефолтный силуэт. Имя — поле пусто. Телефон — нажал позвонить, и система сказала: номер не существует. Не абонент недоступен, не не обслуживается. Не. Существует. Как будто этого человека никогда не было, как сон, как придумка.

Ашот удалил уведомление. Закрыл приложение. Открыл. Отзыв на месте. «В следующий раз останься.» Закрыл снова.

Через неделю уволился. Не потому что это (нет, конечно, не потому что это), просто устал работать, нашёл место на складе, Wildberries в Подольске, всё нормально, деньги платят, что ещё нужно.

Но.

Раз в месяц, может, реже — приходило уведомление. «Яндекс.Еда». Он давно удалил приложение, аккаунт закрыл, даже сим сменил, но пуши приходили. Одно и то же:

«Новый заказ: 2 пиццы «Маргарита», 1 Кола. Адрес: ул. Строителей, д. 25, кв. 12.»

Он не принимал. Никогда. Уведомление исчезало через минуту, телефон работал нормально, и Ашот рассказывал себе — глюк, баг, ошибка сервера, бывает, в сети всё может случиться.

Но по ночам — особенно если не спалось, если тихо, если около одного ночи, когда все спят, а ты ещё нет — он слышал музыку. «Розовое вино». Не из наушников, не из телефона. Откуда-то. Издалека, из-за стены, из-за окна (нет, не из окна), ближе. Как будто мелодия внутри стен, внутри дома, или внутри его самого, где-то в грудной клетке, между рёбер.

Он ни разу не вернулся на Строителей.

Но иногда — особенно в 1:30, когда не спится — ему кажется: стол в квартире двенадцать всё ещё накрыт. Для одного. Тарелка, вилка, нож, бокал; записка на столе. Пиццы, конечно, нет — они давно протухли, развалились, но это неважно, потому что записка говорит «не уходи», а Ашот уходил, и теперь что-то (он не знает что; не хочет знать) ждёт, когда он вернётся. Когда примет заказ. Когда вернётся на Строителей.

И он вернётся. Не потому что сам захочет — потому что заказ рано или поздно примется сам.

Без его воли.

Как магнит.

Соседская квартира пустовала три года. Риелторы приходили и уходили, покупатели отказывались после первого просмотра. А потом оттуда стала доноситься колыбельная — каждую ночь, ровно в час. Нежный женский голос пел про месяц и звёзды, про сон и покой.

Сначала я решила, что это новые соседи. Позвонила в управляющую компанию — квартира по-прежнему числилась пустой. Может, бездомные забрались? Консьержка клялась, что никто не входил и не выходил.

На третью ночь я прижала ухо к стене. Голос был совсем рядом — словно женщина стояла по ту сторону, касаясь губами обоев. Колыбельная была старой, из тех, что пели наши прабабушки. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...»

— Кто там? — спросила я громко.

Голос замолчал. А потом продолжил — тише, нежнее, будто не хотел пугать.

Я рассказала об этом подруге. Та посмеялась и предложила вместе послушать. В ту ночь мы сидели у стены, затаив дыхание. Час пробил. Тишина.

— Видишь? Тебе показалось, — сказала Лена.

Но когда она ушла, колыбельная вернулась. Только теперь голос звучал обиженно, с упрёком. «Придёт серенький волчок и укусит за бочок...»

Я начала плохо спать. Просыпалась в час ночи, даже когда ставила беруши. Тело само чувствовало, когда начиналось пение. Под эту колыбельную невозможно было бодрствовать — глаза слипались, мысли путались, и я проваливалась в тяжёлый, душный сон без сновидений.

Просыпалась всегда уставшей. На шее появились странные красные полосы — я списала их на аллергию. На запястьях — тоже. Врач пожал плечами и выписал мазь.

Через две недели я решилась войти в ту квартиру. Договорилась с управляющей компанией, сказала, что хочу купить. Молодой менеджер открыл дверь и остался в коридоре — внутрь заходить отказался.

— Посмотрите сами, — сказал он, не поднимая глаз. — Я подожду здесь.

Квартира была пустой. Голые стены, пыльный паркет, окна без штор. Я прошла в комнату, которая граничила с моей спальней. Ничего особенного — только в углу стояла детская кроватка. Старая, деревянная, с облупившейся белой краской.

В ней лежала кукла. Фарфоровая, с закрытыми глазами и потрескавшимся личиком. Одета в истлевшее кружевное платьице.

— Откуда это? — крикнула я менеджеру.

— Что именно? — Он заглянул в комнату и побледнел. — Тут ничего не было. Клянусь, в прошлый раз тут было пусто.

Я хотела взять куклу, но не смогла — пальцы словно натыкались на невидимую преграду. Воздух вокруг кроватки был ледяным.

Той ночью колыбельная звучала иначе. Голос был требовательным, злым. Он больше не пел — он звал. «Иди сюда. Иди ко мне. Мама ждёт».

Я лежала, вцепившись в одеяло, и чувствовала, как что-то давит на грудь. Что-то маленькое, но тяжёлое. Что-то, что гладило меня по волосам ледяными пальцами.

— Ты не моя мама, — прошептала я.

Давление исчезло. Наступила тишина — оглушительная, звенящая.

А потом голос произнёс прямо в моё ухо:

— Теперь моя.

Утром я обнаружила куклу на своей подушке. Её глаза были открыты — голубые, стеклянные, бездонные. На фарфоровых губах застыла улыбка.

Я пыталась выбросить её — она возвращалась. Сжечь — огонь гас. Отнести в церковь — ноги сами несли меня обратно.

Теперь каждую ночь я пою колыбельную. Сажусь у кроватки, которая появилась в моей спальне, и пою. Голос сам вырывается из горла — нежный, ласковый, совсем не мой.

А кукла слушает. Её глаза следят за мной, даже когда она лежит неподвижно. Иногда мне кажется, что её улыбка становится шире.

Вчера я заметила, что мои руки стали бледнее. Кожа — суше, будто пергамент. В зеркале моё лицо кажется восковым.

А сегодня я нашла трещину на своей щеке.

Маленькую.

Фарфоровую.

Петь осталось недолго. Скоро я сама лягу в эту кроватку. И тогда кукла пойдёт искать новую маму.

Может быть, она уже поёт за вашей стеной?