Лента контента

Юко Танабе реставрировала кукол всю жизнь. Буквально с шести лет — бабушка показала, как это делается. Ниндзё, японские куклы. Потом Юко расширилась: фарфор европейский, немецкий бисквит, французские механизмы в дереве и керамике. Всё, что имело черты лица и знало, как ломаться.

Первый этаж старого дома в спокойном районе Нагои, где улицы похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы — это была её мастерская. Два окна, пропускающие мутный свет. Рабочий стол, заставленный инструментами так плотно, что на краю не помещался даже карандаш. Полки — стеклянные глаза в картонных коробочках, фарфоровые кисти рук, парики из волос, которые когда-то росли на чьих-то головах. Для человека с воображением — ужасно. Для Юко — просто среда обитания, понимаешь? Обычный вторник.

Четверг принёс клиента.

Мужчина. Лет пятидесяти, может быть, может быть и меньше — лица не разглядеть, сидел он в тени. В очках. С портфелем из дешёвой кожи, краска облезла. Говорил... да нет, шептал почти. Вежливо, как будто каждое слово стоило ему усилий. Достал из портфеля коробку, обёрнутую в шёлковую ткань — тёмно-синюю, с потёками краски.

«Реставрация нужна».

Твёрдо сказал, без лишних слов. Юко развернула ткань.

Кукла.

Кварцевый фарфор — нет, погоди, бисквитный, да. Сорок сантиметров, может быть, чуть меньше. Работа европейская, французская скорее всего, конец девятнадцатого — начало двадцатого столетия? Красивая при первом взгляде: голубые стеклянные глаза, которые смотрели куда-то вверх и в сторону одновременно, каштановый парик, сплетённый неудачно, кружевное платье, белое, с жёлтыми пятнами времени.

«Что требуется?»

«Руки трещат. Видите? Парик надо поменять. Остальное — как хотите.»

Юко осмотрела куклу при дневном свете. Руки — да, трещины, не сложный ремонт, заполнить, отшлифовать, закрепить. Парик потрепан, но может быть, проще было бы его оставить? Лицо хорошее, не требует внимания. Она, почти машинально, открыла кукле рот — привычка, проверить механизм.

Замерла.

Зубы. У куклы были зубы. Это было нормально для дорогих образцов — фарфоровые, иногда костяные, подобранные под цвет, вставленные в челюсть. Но эти — совсем другое дело.

Настоящие. Молочные. Детские. Маленькие, с неровностями — такие, как они растут, неправильно, криво — с корнями, ещё с корнями! Вставлены в фарфоровую челюсть каким-то тёмным веществом, похожим на клей, или смолу, или кто знает что.

Юко подняла глаза. Клиент смотрел в окно, на улицу, где ничего интересного, просто серый асфальт и стена соседнего дома.

«Это... оригинальные?»

«Семейная реликвия».

Повторил спокойно, как приговор. «Рот не трогайте».

Лeft деньги — аванс. Ушёл. Юко записала его номер, имя — Сато. Половина Японии называется так.

Она сидела с куклой в руках долго. Потом достала лупу, увеличение пятнадцать раз, может быть, двадцать. Зубы были настоящими, человеческими, молочными — четыре верхних резца, отчётливо видны характерные неровности эмали, корни, всё правда.

Смотрела на зубы. На куклу. Опять на зубы.

Не думать об этом, решила Юко. Работа — работа. Она занялась руками, зашпатлевала трещины, отшлифовала, покрыла глазурью. Поставила куклу на полку, третью сверху, для просушки — обычная процедура.

Утро. Кукла стояла на столе.

Она помнила точно, помнила совершенно точно — полка. Третья сверху. Сама поставила, сама.

Юко вернула куклу на полку. Проверила замок. Окна. Балкон закрыт (хотя балкона нет). Всё как надо.

Второе утро — кукла на полу. Лицом к двери. Как если бы собиралась уходить, да? Как если бы ждала, когда кто-нибудь откроет.

Позвонила подруге — Мики, тоже реставратор, только мебель.

«Ты когда-нибудь встречала кукол с настоящими зубами?»

Молчание в трубке. Потом: «Нет. И не хочу».

«А если они двигаются?»

«Юко».

«Да?»

«У тебя стресс».

Может быть. Может и правда. Юко поставила камеру — дешёвую, на картe памяти. Ночная съёмка, инфракрасная подсветка. Направила на полку.

Утром посмотрела запись. Восемь часов, непрерывно. Кукла на полке. Не движется. Мёртвая вещь, как и должно быть.

Но в 3:14 запись прерывалась. Тринадцать секунд — чёрный экран, статический шум, помехи. Потом картинка возвращалась, и кукла уже — на полу, лицом к камере, к объективу смотрит вниз.

Тринадцать секунд, когда её не видели. Юко перемотала, посмотрела снова. Снова. Чёрный экран. Статический гул. И — щелчок. Очень тихий, на грани слышимости. Как — нет, именно как — будто кто-то закрыл рот. Зубы склонились друг к другу.

Л полу мастерской Юко обнаружила рисунки. Мелом. Детские, совсем детские — палка-палка-огуречик, у них так говорят? Домик, окно, дверь, точка вверху (солнце). Цветок, стебелёк, лепестки. Нарисовано уверенно, но в манере ребёнка, понимаешь? Такая вот растерянная уверенность.

Мела в мастерской не было. Никогда не было. Юко мелом не работает.

В голове застряла мелодия. «Как на войне, как на войне...» Агата Кристи, голос Вадима Самойлова, русский язык, хотя Юко его не знает. Но мелодию узнала — слышала когда-то в чужой машине, случайно, в пробке на Meiji-dori, давно это было.

Теперь она не уходила. Играла, тихо, фоном, постоянно, как если бы застряла в стенах, в проводке, в щелях между досками пола.

Юко перестала спать в мастерской. Приходила с утра, работала в светлое время, уходила до темноты. Каждый день кукла оказывалась не там, где её оставили. Каждый день на полу — новые рисунки. Новые домики. Новые цветки. Новые солнца.

На седьмой день рисунок другой.

Два человека. Большой и маленький. Маленький держит большого за руку. Большой без лица — просто линия там, где должна быть голова. Маленький с улыбкой, с зубами, с множеством зубов.

Юко позвонила клиенту. Номер в гудит. Гудит и молчит. Она нашла адрес, который он оставил — здание не существует, улица существует, но номера такого нет, в городе такого дома никогда не было.

Десятый день. Юко открыла мастерскую и увидела куклу на её стуле. За рабочим столом. Руки — те, что она отреставрировала — лежали на столе ладонями вверх, как для поимки. Рот был открыт. Зубы блестели в свете лампы.

А перед куклой — мелок. Белый, новый, с острым кончиком.

Куклу она упаковала в коробку, заклеила скотчем, двойным слоем, и отнесла в кладовку. Заперла дверь, проверила, что дверь закрыта, ещё раз проверила.

Следующее утро — коробка на столе. Вскрытая. Лежит там, как раскрытая книга.

Пустая.

Куклу нашла на подоконнике. Лицом к улице, к людям, к шуму. Рот закрыт. А на стекле, изнутри, мелом — надпись.

Одно слово. По-японски.

Мама.

Юко до сих пор работает. Реставрирует кукол, старых, ломаных, потерянных. Эту куклу вернуть не смогла — клиент не пришёл, номер его не работает. Кукла стоит на полке. Не двигается, Юко проверяет, каждое утро проверяет, когда приходит на работу.

Но мелок на столе — он становится короче. День за днём. Медленно, но коротче.

Соседская квартира пустовала три года. Риелторы приходили и уходили, покупатели отказывались после первого просмотра. А потом оттуда стала доноситься колыбельная — каждую ночь, ровно в час. Нежный женский голос пел про месяц и звёзды, про сон и покой.

Сначала я решила, что это новые соседи. Позвонила в управляющую компанию — квартира по-прежнему числилась пустой. Может, бездомные забрались? Консьержка клялась, что никто не входил и не выходил.

На третью ночь я прижала ухо к стене. Голос был совсем рядом — словно женщина стояла по ту сторону, касаясь губами обоев. Колыбельная была старой, из тех, что пели наши прабабушки. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...»

— Кто там? — спросила я громко.

Голос замолчал. А потом продолжил — тише, нежнее, будто не хотел пугать.

Я рассказала об этом подруге. Та посмеялась и предложила вместе послушать. В ту ночь мы сидели у стены, затаив дыхание. Час пробил. Тишина.

— Видишь? Тебе показалось, — сказала Лена.

Но когда она ушла, колыбельная вернулась. Только теперь голос звучал обиженно, с упрёком. «Придёт серенький волчок и укусит за бочок...»

Я начала плохо спать. Просыпалась в час ночи, даже когда ставила беруши. Тело само чувствовало, когда начиналось пение. Под эту колыбельную невозможно было бодрствовать — глаза слипались, мысли путались, и я проваливалась в тяжёлый, душный сон без сновидений.

Просыпалась всегда уставшей. На шее появились странные красные полосы — я списала их на аллергию. На запястьях — тоже. Врач пожал плечами и выписал мазь.

Через две недели я решилась войти в ту квартиру. Договорилась с управляющей компанией, сказала, что хочу купить. Молодой менеджер открыл дверь и остался в коридоре — внутрь заходить отказался.

— Посмотрите сами, — сказал он, не поднимая глаз. — Я подожду здесь.

Квартира была пустой. Голые стены, пыльный паркет, окна без штор. Я прошла в комнату, которая граничила с моей спальней. Ничего особенного — только в углу стояла детская кроватка. Старая, деревянная, с облупившейся белой краской.

В ней лежала кукла. Фарфоровая, с закрытыми глазами и потрескавшимся личиком. Одета в истлевшее кружевное платьице.

— Откуда это? — крикнула я менеджеру.

— Что именно? — Он заглянул в комнату и побледнел. — Тут ничего не было. Клянусь, в прошлый раз тут было пусто.

Я хотела взять куклу, но не смогла — пальцы словно натыкались на невидимую преграду. Воздух вокруг кроватки был ледяным.

Той ночью колыбельная звучала иначе. Голос был требовательным, злым. Он больше не пел — он звал. «Иди сюда. Иди ко мне. Мама ждёт».

Я лежала, вцепившись в одеяло, и чувствовала, как что-то давит на грудь. Что-то маленькое, но тяжёлое. Что-то, что гладило меня по волосам ледяными пальцами.

— Ты не моя мама, — прошептала я.

Давление исчезло. Наступила тишина — оглушительная, звенящая.

А потом голос произнёс прямо в моё ухо:

— Теперь моя.

Утром я обнаружила куклу на своей подушке. Её глаза были открыты — голубые, стеклянные, бездонные. На фарфоровых губах застыла улыбка.

Я пыталась выбросить её — она возвращалась. Сжечь — огонь гас. Отнести в церковь — ноги сами несли меня обратно.

Теперь каждую ночь я пою колыбельную. Сажусь у кроватки, которая появилась в моей спальне, и пою. Голос сам вырывается из горла — нежный, ласковый, совсем не мой.

А кукла слушает. Её глаза следят за мной, даже когда она лежит неподвижно. Иногда мне кажется, что её улыбка становится шире.

Вчера я заметила, что мои руки стали бледнее. Кожа — суше, будто пергамент. В зеркале моё лицо кажется восковым.

А сегодня я нашла трещину на своей щеке.

Маленькую.

Фарфоровую.

Петь осталось недолго. Скоро я сама лягу в эту кроватку. И тогда кукла пойдёт искать новую маму.

Может быть, она уже поёт за вашей стеной?