Колыбельная для пустой комнаты

Соседская квартира пустовала три года. Риелторы приходили и уходили, покупатели отказывались после первого просмотра. А потом оттуда стала доноситься колыбельная — каждую ночь, ровно в час. Нежный женский голос пел про месяц и звёзды, про сон и покой.

Сначала я решила, что это новые соседи. Позвонила в управляющую компанию — квартира по-прежнему числилась пустой. Может, бездомные забрались? Консьержка клялась, что никто не входил и не выходил.

На третью ночь я прижала ухо к стене. Голос был совсем рядом — словно женщина стояла по ту сторону, касаясь губами обоев. Колыбельная была старой, из тех, что пели наши прабабушки. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...»

— Кто там? — спросила я громко.

Голос замолчал. А потом продолжил — тише, нежнее, будто не хотел пугать.

Я рассказала об этом подруге. Та посмеялась и предложила вместе послушать. В ту ночь мы сидели у стены, затаив дыхание. Час пробил. Тишина.

— Видишь? Тебе показалось, — сказала Лена.

Но когда она ушла, колыбельная вернулась. Только теперь голос звучал обиженно, с упрёком. «Придёт серенький волчок и укусит за бочок...»

Я начала плохо спать. Просыпалась в час ночи, даже когда ставила беруши. Тело само чувствовало, когда начиналось пение. Под эту колыбельную невозможно было бодрствовать — глаза слипались, мысли путались, и я проваливалась в тяжёлый, душный сон без сновидений.

Просыпалась всегда уставшей. На шее появились странные красные полосы — я списала их на аллергию. На запястьях — тоже. Врач пожал плечами и выписал мазь.

Через две недели я решилась войти в ту квартиру. Договорилась с управляющей компанией, сказала, что хочу купить. Молодой менеджер открыл дверь и остался в коридоре — внутрь заходить отказался.

— Посмотрите сами, — сказал он, не поднимая глаз. — Я подожду здесь.

Квартира была пустой. Голые стены, пыльный паркет, окна без штор. Я прошла в комнату, которая граничила с моей спальней. Ничего особенного — только в углу стояла детская кроватка. Старая, деревянная, с облупившейся белой краской.

В ней лежала кукла. Фарфоровая, с закрытыми глазами и потрескавшимся личиком. Одета в истлевшее кружевное платьице.

— Откуда это? — крикнула я менеджеру.

— Что именно? — Он заглянул в комнату и побледнел. — Тут ничего не было. Клянусь, в прошлый раз тут было пусто.

Я хотела взять куклу, но не смогла — пальцы словно натыкались на невидимую преграду. Воздух вокруг кроватки был ледяным.

Той ночью колыбельная звучала иначе. Голос был требовательным, злым. Он больше не пел — он звал. «Иди сюда. Иди ко мне. Мама ждёт».

Я лежала, вцепившись в одеяло, и чувствовала, как что-то давит на грудь. Что-то маленькое, но тяжёлое. Что-то, что гладило меня по волосам ледяными пальцами.

— Ты не моя мама, — прошептала я.

Давление исчезло. Наступила тишина — оглушительная, звенящая.

А потом голос произнёс прямо в моё ухо:

— Теперь моя.

Утром я обнаружила куклу на своей подушке. Её глаза были открыты — голубые, стеклянные, бездонные. На фарфоровых губах застыла улыбка.

Я пыталась выбросить её — она возвращалась. Сжечь — огонь гас. Отнести в церковь — ноги сами несли меня обратно.

Теперь каждую ночь я пою колыбельную. Сажусь у кроватки, которая появилась в моей спальне, и пою. Голос сам вырывается из горла — нежный, ласковый, совсем не мой.

А кукла слушает. Её глаза следят за мной, даже когда она лежит неподвижно. Иногда мне кажется, что её улыбка становится шире.

Вчера я заметила, что мои руки стали бледнее. Кожа — суше, будто пергамент. В зеркале моё лицо кажется восковым.

А сегодня я нашла трещину на своей щеке.

Маленькую.

Фарфоровую.

Петь осталось недолго. Скоро я сама лягу в эту кроватку. И тогда кукла пойдёт искать новую маму.

Может быть, она уже поёт за вашей стеной?