Лента контента

Тридцать первое декабря. В Сокольниках на пятом этаже квартира, окна на парк. За столом пятеро, и оливье в тазике — Лёнька яйца варил сорок минут, «как бабушка делала», в итоге желтки получились серые, как старый асфальт. Никто не трогал. Ну почти. Даня ковырял горошек, выстраивал из него что-то вроде пирамидки на краю тарелки.

Монеточка из колонки, припев какой-то, и Маша подпевает — только ртом, ноты не ловит, но ладно, туда и не надо.

Маша у окна. Телефон в руках — крутит, крутит. На экране 23:48. На телике Женя Лукашин, баня, ключ, Ленинград. Какой по счёту просмотр — Юлька считала до семнадцати, потом сдалась. «Жизнь слишком коротка», говорит. Может, и правда.

— А давайте кому-нибудь позвоним. Случайно. Скажем — с Новым годом.

Она это говорит... так запросто. Будто предлагает открыть ещё одну бутылку. Лёнька хмыкает. Даня бровь поднимает. Юлька смеется — смех у неё такой, будто мелочь рассыпали по плитке.

— Набирай, — говорит Костя.

Костя всегда говорит «набирай». На всё. С тарзанки прыгать — набирай. Уволиться — набирай. Незнакомцу под Новый год звонить — набирай. У парня тормозов нет, впрочем, это не важно.

Маша экран тыкает. Восемь. Девять. Один. Шесть. Цифры — так, случайно. Ну, почти. Потом говорила, что палец сам всё решил. Не думала вообще.

Гудок. Ещё. И ещё.

Между треками пауза, колонка замолчала, и в этой паузе гудок звучит как-то по-другому — не телефонный даже, а какой-то... внутренний. Как будто звонили не в квартиру, а дальше куда-то.

Третий гудок.

— Не берут.

И вот — берут.

Тишина. Не молчание, понимаешь? Молчание — это когда человек есть, но не говорит. А тишина — это когда на том конце совсем другое. Что-то шелестит. Может, дыхание. Может, телик, совсем тихо.

— Алло! С наступающим! — Маша кричит. — С Новым годом!

Кричит весело, с пьяным напевом (хотя выпила одно стекло, не больше), все четверо загорают, Даня свистит, Лёнька басит «Ура!» — как на демонстрации орют.

На том конце женщина ждёт. Вот так. Просто ждёт.

Потом говорит:

— Вы опоздали. Он ушёл.

Пауза.

— Спасибо, что позвонили.

Сбой. Маша слушает гудки. Женя Лукашин опять музыка. Двадцать три пятьдесят одна на экране.

— Ну что?

— Сказала... опоздали.

— Куда?

— Не знаю. Что он ушёл.

Лёнька фыркает. Даня пожимает. Юлька говорит «жесть», но как про видео с котиком, без веса. Через минуту забывают все. Куранты. Шампанское. Даня штору почти поджигает, Костя целует Юльку, Маша обнимает Лёньку, и кажется, что нормально, всё нормально, совершенно.

Но.

Маша помнит.

Номер не удалила — зачем, сама не поняла. Может, голос. Не грустный голос — вот что непонятно. Грустный — понятен, бросили кого-то, не пришёл кто-то, обычная тоска. Но этот — ровный был. Как линия на кардиомониторе. Голос того, кто уже всё понял и просто констатирует факт. «Он ушёл.» Всё.

7 января. Рождество, выходной. Маша у бабушки на кухне в Бибирево. Бабушка выписывает газету по привычке — только программу и гороскоп читает. Газета на табуретке, раскрыта на середине.

«Соболезнования».

Маша взглядом скользит и зацепляется. Не за фамилию. За номер.

Она его помнит. Не наизусть, но когда видит — в груди щёлкает что-то, как переключатель. Восемь, девять, один, шесть...

Иванов Геннадий Петрович. 1951—2025. 31 декабря, 23:57.

Двадцать три пятьдесят семь.

Они звонили в пятьдесят одну. Или пятьдесят две — Маша не засекала, но гудков секунд двадцать было, значит... Пять минут? Четыре? Она перечитывает. Когда они звонили, он ещё был... Или уже? За четыре минуты до — это много или мало?

А женщина говорит — «ушёл». Не «умирает». Не «плохо». Ушёл. Прошедшее время. Как будто знала уже. До того, как это произошло.

Маша сидит на кухне, газета в руках, чайник свистит, бабушка из комнаты про телепрограмму что-то, а в голове крутится: она сказала в пятьдесят три минут, а он умер в пятьдесят семь. Откуда она знала за четыре минуты?

«Спасибо, что позвонили.»

Для чего спасибо? Они чужие же. Пьяная компания. За что — спасибо?

Маша звонит Лёньке.

— Помнишь ту тётку? Новогоднюю?
— Какую?
— Ну, которой звонили. Случайный номер.
— А. Ну, помню смутно. Что?
— Нашла номер. В газете. Некролог.

Молчание.

— Бывает, — говорит Лёнька. — Совпадение.

— Он умер в двадцать три пятьдесят семь. Мы раньше звонили. И она сказала — ушёл. Уже ушёл. Понимаешь?

— Маш, ну хватит.

— Она знала!

— Маша, нет. Ты закручиваешься.

Может, и накручивала. Время в газете приблизительное. «Ушёл» — просто слово. Может, буквально ушёл из дома, за хлебом, потом на улице — сердце, скорая, всё. Мало ли что бывает.

Но голос. Этот ровный, спокойный голос, в котором ничего нет — ни удивления, ни слёз, ни раздражения от чужих людей. Голос, который ждал.

«Вы опоздали.»

Не «ошиблись номером». Опоздали. Как будто должны были раньше позвонить. Как будто её ждали.

Через три дня Маша набирает номер снова.

Сама не понимает зачем. Час ночи (опять бессонница), комната тёмная, экран — единственный свет. Пальцы набирают сами. Восьмёрка, девятка, единица...

Гудок.

Второй.

Третий.

— Аппарат абонента выключен.

Всё нормально. Конечно, выключен — человек умер, выключили, симку деактивировали, обычная процедура. Ничего странного.

Маша кладёт телефон. Закрывает глаза. Засыпать начинает, и вот — звонит.

Телефон звонит.

Не сразу. Через минуту. Или через пять. Маша уже в сне, и звонок — резко, как за воротник. Экран светит. Входящий вызов.

Номер.

Тот самый. Восемь, девять, один, шесть.

Маша смотрит. Телефон вибрирует в руке — мелко, как насекомое. Монеточка из ноутбука тихо поёт, тот же припев, по кругу, по кругу.

Пятый гудок. Шестой.

Она нажимает.

Тишина. Та же — плотная, с весом, как будто что-то давит на уши.

И голос. Ровный. Без эмоций.

— Вы рано. Он ещё здесь.

Пауза.

— Перезвоните.

Сбой.

Маша в темноте. Телефон в руке. Экран погас. За окном — январь, фонарь, жёлтый снег.

«Он ещё здесь.»

Кто — он? Геннадий Петрович, тысяча девятьсот пятьдесят первого? Или кто-то другой?

«Перезвоните.»

Маша не перезванивает.

Удаляет номер. Блокирует. Симку меняет на всякий случай (Лёнька сказал «паранойя», но помог). Неделю думает. Месяц — почти забывает. Два месяца — забывает точно. Жизнь, работа, Лёнька предложил съехаться, Бутово, ремонт, обои, шпатлёвка — забывает.

Но ночью, около часа, когда не спит, кажется — телефон вибрирует. Тихо. На секунду. Потом — тишина.

Она не проверяет.

Потому что — а вдруг номер? А вдруг: «Вы вовремя. Он пришёл»?

И Маша не хочет знать — кто. И куда. И почему «вовремя» — это сейчас, час ночи, январь, комната, фонарь за окном.

И главное — кого «он» забрал на этот раз.

Артём ходил в «Атлант» пятый год. Может быть, даже больше — точно не вспомнит, когда начал ходить. Бассейн при фитнес-клубе, двадцать пять метров, четыре дорожки, хлорка была такая, что глаза щипало ещё в раздевалке. Настоящий химический запах, как на фабрике; или в больнице — кто их разберёт.

К закрытию он приходил всегда. Не только ради тренировки — ну, вы понимаете, не только.

Зеркала. Вот это да.

Все подряд: те, что в зале, те, что в душевой, и особенно то тёмное стекло бассейна, в котором его силуэт отражался каким-то бронзовым пятном на фоне бирюзовой воды. Сто четыре килограмма при росте метр восемьдесят два. Трапеции как у быка. Мог простоять у зеркала минут двадцать, поворачиваясь, напрягая то бицепс, то широчайшую — и ни капли стыда. Результат есть результат, чего ещё волноваться.

Ещё он любил смотреть. На тех, кто плавает. Особенно на тех, кто в купальниках.

Девчонки из вечерней группы его знали; не по имени, конечно, а по повадкам. Тот самый, что якобы растягивается у бортика, а сам пялится. Который в душевой задерживается больше, чем надо. И однажды — Лера рассказывала, хотя ей не очень поверили, и справедливо, — подошёл к стеклянной двери женской раздевалки и стоял там, делая вид, что мажет руки кремом. Мазал правда. Постоянно. Какой-то густой, с ментолом, и запах от него валил метра на три — аптечный, сладковатый, совершенно невпопад.

В ту среду он остался последним.

Паша — администратор, ленивый парень, но не злой — крикнул из-за стойки: «Артём, десять минут, я закрываю!» Артём кивнул. Он всегда кивал, а потом делал, что хотел.

Паша ушёл в одиннадцать. Щёлкнул магнитный замок на входной двери — с таймером, — но бассейн оставался открытым: система вентиляции работала до полуночи, и аварийный выход запирался только снаружи. Артём это знал. Про расписание клуба знал; про камеры знал (две из четырёх — муляжи, чистая халтура); про то, в какое окно выйти на парковку.

Зеркало в раздевалке. Свет дежурный, синеватый, как в морге — хотя откуда ему знать, как в морге, никогда там не был. Артём снял футболку. Повернулся левым боком. Потом правым. Достал тюбик крема — почти пустой уже, свёрнут был трубочкой, — и начал втирать в ладони, в запястья, между пальцев. Медленно. С удовольствием.

Из зоны бассейна донёсся звук.

Плеск.

Негромкий, одиночный, будто кто-то опустил в воду руку. Или ногу.

Артём замер. Крем на пальцах начал подсыхать. Прислушался — тишина, только гул вентиляции, — и решил, что это фильтры; или воздух в трубах; или вообще галлюцинация. Всё может быть.

К бассейну вышел.

Вода стояла ровно. Четыре дорожки, разделённые поплавками. Дежурные лампы под потолком давали мало света, и бассейн выглядел иначе, чем днём: не голубой, а тёмно-зелёный, почти чёрный у дальнего бортика. Дно не просматривалось.

Подошёл к бортику. Посмотрел на своё отражение — смутное, тёмное, огромное.

Красавец.

Ухмыльнулся. Напряг грудные — отражение послушно раздулось. Потом расслабил. Присел, потрогал воду. Тёплая; в «Атланте» всегда держали двадцать семь, хоть ночью, хоть в праздники.

И тогда услышал пение.

Не музыку — именно пение. Женский голос, тихий, чуть гнусавый, как будто поёт с заложенным носом; или под водой; кто его разберёт. Мелодия была знакомая и одновременно неправильная — как песня, которую помнят не до конца, и остальное заполняют, что попало.

«...хочу икры... и сала...»

Артём выпрямился.

— Э, — сказал. Голос получился сиплый. — Кто тут?

Пение обрывается. Гладь мёртвая, ни ряби. А потом — у дальнего бортика, метрах в двадцати — шевельнулось что-то. Не на поверхности. Под ней. Тень, длинная, тёмная, переместилась от стенки к центру, и Артём мог бы поклясться, что она была размером с человека. С крупного человека.

Не испугался, вернее испугался, но как-то странно для себя: первая мысль была не «что это», а «кто это видит».

— Эй! Бассейн закрыт!

Тишина.

Обошёл по правому бортику. Шлёпанцы хлопали по мокрой плитке. Крем на руках высох, и ладони казались восковыми, совершенно чужими. У дальнего края остановился, посмотрел вниз.

Никого.

Дно — белый кафель с синей полосой — было пусто. Ни тени, ни мусора, ни...

Выдохнул. Повернулся.

Женщина стояла у бортика. Там, где он стоял две минуты назад — в двадцати метрах.

Мокрая. Волосы длинные — не чёрные, а такие, знаете, тёмно-рыжие, тёмно-бурые, как водоросли в августе — прилипли к плечам, к лицу, к чему-то, что напоминало платье, но скорее всего не было платьем. Кожа белая. Неестественно белая. Не бледная, а именно белая — как фаянс, как раковина в туалете, как кафель под его ногами.

Стояла по щиколотку в луже — откуда лужа? вода не выплёскивалась — и смотрела на него.

Улыбалась.

— Вы..., — начал Артём.

Она запела. Тем же голосом, гнусавым, размытым, но теперь громче, слова проступали отчётливей:

«Хочу икры и сала, хочу икры и сала...»

Одна и та же строчка. Снова и снова. Как заевшая пластинка — хотя откуда ему знать, как заедает пластинка, он тридцать первого года рождения, он слышал только стриминг.

Женщина сделала шаг. Ноги двигались неправильно: колени сгибались чуть дальше, чем нужно, и стопы ставились носками внутрь, как у маленького ребёнка. Или как у того, кто давно не ходил.

Артём попятился. Пятка нашла край бортика. Покачнулся.

— Слушай, — произнёс (на «вы» уже не получилось), — мне не нужны проблемы. Я уже ухожу...

Она остановилась. Перестала петь. Наклонила голову — сильно, градусов на сорок, — и из волос потекло. Не вода. Что-то мутное, желтоватое, пахнущее тиной и ещё чем-то сладковатым, аптечным.

Как крем. Его крем.

Артём дёрнулся. Хотел обойти её, рвануть к раздевалке, к аварийному выходу, к чему угодно, — но ноги не слушались; ну, слушались, но как-то замедленно, будто он стоял по колено в чём-то вязком, хотя под ним была сухая плитка.

Женщина подняла руку. Длинные пальцы — шесть. Артём пересчитал машинально, потому что мозг цеплялся за что угодно, лишь бы не думать о главном. Шесть бледных, морщинистых от воды пальцев. Ногти серо-зелёные, как будто под ними застыла та самая вода из бассейна.

Она показала на зеркало.

В зоне бассейна было одно зеркало — узкое, техническое, у входа в тренерскую. Артём посмотрел туда автоматически. Привычка.

В зеркале отражались бассейн, бортик, лампы.

Его отражения не было.

Её — было.

Она стояла в зеркале прямо перед ним, вплотную, хотя в реальности между ними оставалось метра четыре. В зеркале она была ближе. В зеркале её рот был открыт — широко, шире, чем возможно, — и внутри что-то шевелилось. Не язык. Что-то мелкое, множественное, блестящее.

Артём закричал.

Звук вышел тонкий, совершенно не подходящий его ста четырём килограммам, — тонкий и мокрый, как будто горло уже было залито водой.

Он побежал.

Ноги наконец-то слушались, и он бежал по бортику, мимо первой дорожки, мимо второй, — шлёпанцы слетели, голые ступни хлопали по кафелю, — к раздевалке, к выходу, к свету.

За спиной — плеск. Громкий. Как будто что-то большое вошло в воду. Или вышло из неё.

Он влетел в раздевалку. Схватил сумку. Рванул к аварийному выходу, толкнул дверь — она поддалась, холодный воздух ударил в грудь, — и выбежал на парковку.

Два часа ночи. Фонари. Снег. Машина.

Артём сел за руль и заблокировал двери. Руки тряслись. Посмотрел на ладони — крем давно впитался, но кожа была другой. Морщинистой. Как будто он просидел в воде часов шесть; как будто пальцы стали не его — бледные, набухшие, серо-зелёные под ногтями.

Он опустил зеркало заднего вида.

В нём — мокрые рыже-бурые волосы, прижатые к стеклу заднего окна. С той стороны.

И тихое-тихое пение, как из-под воды:

«...хочу... икры... и сала..., меня все зае...»

Утром «Атлант» открылся как обычно. Паша пришёл к семи, проверил залы, заглянул в бассейн. Вода стояла чуть мутноватая — бывает, если ночью фильтр подвисает. На бортике лежал тюбик крема, смятый, пустой. Рядом — мужские шлёпанцы сорок четвёртого размера.

Артём больше не приходил.

Его машину нашли на парковке через три дня. Двери заблокированы изнутри. Сиденье мокрое — насквозь, до пружин. На зеркале заднего вида — отпечатки пальцев.

Шесть.

На каждой руке.