Лента контента

Тридцать первое декабря. В Сокольниках на пятом этаже квартира, окна на парк. За столом пятеро, и оливье в тазике — Лёнька яйца варил сорок минут, «как бабушка делала», в итоге желтки получились серые, как старый асфальт. Никто не трогал. Ну почти. Даня ковырял горошек, выстраивал из него что-то вроде пирамидки на краю тарелки.

Монеточка из колонки, припев какой-то, и Маша подпевает — только ртом, ноты не ловит, но ладно, туда и не надо.

Маша у окна. Телефон в руках — крутит, крутит. На экране 23:48. На телике Женя Лукашин, баня, ключ, Ленинград. Какой по счёту просмотр — Юлька считала до семнадцати, потом сдалась. «Жизнь слишком коротка», говорит. Может, и правда.

— А давайте кому-нибудь позвоним. Случайно. Скажем — с Новым годом.

Она это говорит... так запросто. Будто предлагает открыть ещё одну бутылку. Лёнька хмыкает. Даня бровь поднимает. Юлька смеется — смех у неё такой, будто мелочь рассыпали по плитке.

— Набирай, — говорит Костя.

Костя всегда говорит «набирай». На всё. С тарзанки прыгать — набирай. Уволиться — набирай. Незнакомцу под Новый год звонить — набирай. У парня тормозов нет, впрочем, это не важно.

Маша экран тыкает. Восемь. Девять. Один. Шесть. Цифры — так, случайно. Ну, почти. Потом говорила, что палец сам всё решил. Не думала вообще.

Гудок. Ещё. И ещё.

Между треками пауза, колонка замолчала, и в этой паузе гудок звучит как-то по-другому — не телефонный даже, а какой-то... внутренний. Как будто звонили не в квартиру, а дальше куда-то.

Третий гудок.

— Не берут.

И вот — берут.

Тишина. Не молчание, понимаешь? Молчание — это когда человек есть, но не говорит. А тишина — это когда на том конце совсем другое. Что-то шелестит. Может, дыхание. Может, телик, совсем тихо.

— Алло! С наступающим! — Маша кричит. — С Новым годом!

Кричит весело, с пьяным напевом (хотя выпила одно стекло, не больше), все четверо загорают, Даня свистит, Лёнька басит «Ура!» — как на демонстрации орют.

На том конце женщина ждёт. Вот так. Просто ждёт.

Потом говорит:

— Вы опоздали. Он ушёл.

Пауза.

— Спасибо, что позвонили.

Сбой. Маша слушает гудки. Женя Лукашин опять музыка. Двадцать три пятьдесят одна на экране.

— Ну что?

— Сказала... опоздали.

— Куда?

— Не знаю. Что он ушёл.

Лёнька фыркает. Даня пожимает. Юлька говорит «жесть», но как про видео с котиком, без веса. Через минуту забывают все. Куранты. Шампанское. Даня штору почти поджигает, Костя целует Юльку, Маша обнимает Лёньку, и кажется, что нормально, всё нормально, совершенно.

Но.

Маша помнит.

Номер не удалила — зачем, сама не поняла. Может, голос. Не грустный голос — вот что непонятно. Грустный — понятен, бросили кого-то, не пришёл кто-то, обычная тоска. Но этот — ровный был. Как линия на кардиомониторе. Голос того, кто уже всё понял и просто констатирует факт. «Он ушёл.» Всё.

7 января. Рождество, выходной. Маша у бабушки на кухне в Бибирево. Бабушка выписывает газету по привычке — только программу и гороскоп читает. Газета на табуретке, раскрыта на середине.

«Соболезнования».

Маша взглядом скользит и зацепляется. Не за фамилию. За номер.

Она его помнит. Не наизусть, но когда видит — в груди щёлкает что-то, как переключатель. Восемь, девять, один, шесть...

Иванов Геннадий Петрович. 1951—2025. 31 декабря, 23:57.

Двадцать три пятьдесят семь.

Они звонили в пятьдесят одну. Или пятьдесят две — Маша не засекала, но гудков секунд двадцать было, значит... Пять минут? Четыре? Она перечитывает. Когда они звонили, он ещё был... Или уже? За четыре минуты до — это много или мало?

А женщина говорит — «ушёл». Не «умирает». Не «плохо». Ушёл. Прошедшее время. Как будто знала уже. До того, как это произошло.

Маша сидит на кухне, газета в руках, чайник свистит, бабушка из комнаты про телепрограмму что-то, а в голове крутится: она сказала в пятьдесят три минут, а он умер в пятьдесят семь. Откуда она знала за четыре минуты?

«Спасибо, что позвонили.»

Для чего спасибо? Они чужие же. Пьяная компания. За что — спасибо?

Маша звонит Лёньке.

— Помнишь ту тётку? Новогоднюю?
— Какую?
— Ну, которой звонили. Случайный номер.
— А. Ну, помню смутно. Что?
— Нашла номер. В газете. Некролог.

Молчание.

— Бывает, — говорит Лёнька. — Совпадение.

— Он умер в двадцать три пятьдесят семь. Мы раньше звонили. И она сказала — ушёл. Уже ушёл. Понимаешь?

— Маш, ну хватит.

— Она знала!

— Маша, нет. Ты закручиваешься.

Может, и накручивала. Время в газете приблизительное. «Ушёл» — просто слово. Может, буквально ушёл из дома, за хлебом, потом на улице — сердце, скорая, всё. Мало ли что бывает.

Но голос. Этот ровный, спокойный голос, в котором ничего нет — ни удивления, ни слёз, ни раздражения от чужих людей. Голос, который ждал.

«Вы опоздали.»

Не «ошиблись номером». Опоздали. Как будто должны были раньше позвонить. Как будто её ждали.

Через три дня Маша набирает номер снова.

Сама не понимает зачем. Час ночи (опять бессонница), комната тёмная, экран — единственный свет. Пальцы набирают сами. Восьмёрка, девятка, единица...

Гудок.

Второй.

Третий.

— Аппарат абонента выключен.

Всё нормально. Конечно, выключен — человек умер, выключили, симку деактивировали, обычная процедура. Ничего странного.

Маша кладёт телефон. Закрывает глаза. Засыпать начинает, и вот — звонит.

Телефон звонит.

Не сразу. Через минуту. Или через пять. Маша уже в сне, и звонок — резко, как за воротник. Экран светит. Входящий вызов.

Номер.

Тот самый. Восемь, девять, один, шесть.

Маша смотрит. Телефон вибрирует в руке — мелко, как насекомое. Монеточка из ноутбука тихо поёт, тот же припев, по кругу, по кругу.

Пятый гудок. Шестой.

Она нажимает.

Тишина. Та же — плотная, с весом, как будто что-то давит на уши.

И голос. Ровный. Без эмоций.

— Вы рано. Он ещё здесь.

Пауза.

— Перезвоните.

Сбой.

Маша в темноте. Телефон в руке. Экран погас. За окном — январь, фонарь, жёлтый снег.

«Он ещё здесь.»

Кто — он? Геннадий Петрович, тысяча девятьсот пятьдесят первого? Или кто-то другой?

«Перезвоните.»

Маша не перезванивает.

Удаляет номер. Блокирует. Симку меняет на всякий случай (Лёнька сказал «паранойя», но помог). Неделю думает. Месяц — почти забывает. Два месяца — забывает точно. Жизнь, работа, Лёнька предложил съехаться, Бутово, ремонт, обои, шпатлёвка — забывает.

Но ночью, около часа, когда не спит, кажется — телефон вибрирует. Тихо. На секунду. Потом — тишина.

Она не проверяет.

Потому что — а вдруг номер? А вдруг: «Вы вовремя. Он пришёл»?

И Маша не хочет знать — кто. И куда. И почему «вовремя» — это сейчас, час ночи, январь, комната, фонарь за окном.

И главное — кого «он» забрал на этот раз.