Лента контента

Кондитерская «Сладкий Карл» на Кирова открывалась в семь. Очередь собиралась к шести. Нет — раньше. Женька Тарасов, который жил через дорогу, божился, что первые стоят с половины пятого. Он сам стоял. Каждое утро. Два месяца подряд, не пропуская.

Малиновый чизкейк Зинаиды Павловны стоил триста двадцать рублей, и это были, наверное, самые дешёвые триста двадцать рублей в его жизни. Или самые дорогие — тут как посмотреть.

Я узнал про «Сладкого Карла» от Лёхи. Лёха — мой сосед по этажу, программист, вечно в наушниках, вечно с термосом какого-то зелёного чая, от которого пахнет рыбой. Нормальный мужик. Был.

Он позвонил мне в три часа ночи, в среду. Я спал, понятное дело. Снял трубку, матюгнулся.

— Ты не спишь? — спросил Лёха.

— Сплю, блин. Спал.

— Нет, — сказал он. — Ты не спишь. Ты разговариваешь. Значит, не спишь.

Я хотел бросить трубку. Но что-то в его голосе... Не знаю. Не то чтобы страх, и не тревога. Он звучал так, будто объяснял очевидную вещь идиоту. Терпеливо. Без эмоций.

— Ладно. Чего тебе?

— Я не сплю уже девять дней.

Девять дней. Я тогда подумал — ну, загулял парень. Бывает. Дедлайн какой-нибудь, Red Bull, адреналин. У айтишников это нормально. Ну, не девять дней, конечно, но Лёха мог и приврать; он любил драматизировать. Однажды рассказывал, как «чуть не умер» от суши — оказалось, просто изжога.

Но тут не похоже было на преувеличение.

— Я пробовал всё, — продолжил он. — Мелатонин. Донормил. Бабушкин корвалол, тот, который ещё советский, из запасов. Водка. Полбутылки коньяка. Я лежу, закрываю глаза, и я... просто лежу. Как в воде. Тело расслабляется, всё расслабляется, а мозг — нет. Он работает. Он не выключается.

Тишина.

— Лёх, иди к врачу.

— Был. Прописали феназепам. Пил четыре дня. Ноль.

Он замолчал, и я услышал, как он дышит — ровно, спокойно, — а потом тихо, почти шёпотом, запел. «Затянуло всё над Катунь-рекой, небо серое среди синих гор...» Танцы Минус. «Алтайка». Он пел фальшиво и медленно, растягивая слова, будто жвачку, и это было... Знаете, я не из пугливых. Но от этого пения — ровного, бессмысленного, в три часа ночи — у меня по рукам побежали мурашки. Мелкие, колючие, противные.

— Лёха. Хватит.

Он оборвал на полуслове.

— Извини. Она крутится в голове. Всё время. Уже дней пять. Я даже не помню, где её слышал. Наверное, в кондитерской.

— Какой кондитерской?

— «Сладкий Карл». На Кирова. Зинаида Павловна.

Так я впервые услышал это имя.

***

Через неделю Лёха перестал выходить из квартиры. Я стучал — он открывал. Глаза красные, но не воспалённые — скорее, яркие. Слишком яркие. Как у человека с температурой сорок, только лоб холодный. Он улыбался — и это, честное слово, было хуже, чем если бы он плакал. Улыбка нормальная, зубы ровные, а глаза — отдельно. Глаза не улыбались. Они смотрели. Фиксировали.

— Я продуктивен как никогда, — сказал он. — Двадцать часов в сутки кожу. За неделю закрыл бэклог, который висел четыре месяца.

— Ты выглядишь как дерьмо, Лёха.

— Зато я много успеваю.

Он стоял в дверях и не пускал меня внутрь. За его спиной, в полумраке прихожей, я увидел — на комоде, на столе, на полу — пустые бумажные коробки. Белые, с малиновым вензелем. Штук двадцать. Или тридцать. Я не считал.

От квартиры пахло малиной. Густо. Приторно-сладко, до тошноты, и под этой сладостью — что-то ещё. Химическое. Как нашатырь, но мягче.

Лёха закрыл дверь.

***

Я пошёл на Кирова на следующий день. Ради любопытства. Ну и Лёха не выходил на связь — последнее сообщение было «всё ок», и всё.

Кондитерская «Сладкий Карл» оказалась маленькой, на три столика, с витриной, в которой стояли торты, пирожные, рулеты — обычная районная кондитерская, каких тысячи. Розовые стены. Кружевные салфетки. Колокольчик на двери. Очередь — человек восемь. Для восьми утра среды — ненормально.

Зинаида Павловна стояла за прилавком. Шестьдесят два года — я потом узнал, — но выглядела на семьдесят с чем-то; сухая, невысокая, фартук в муке и в чём-то бурым (может, малина, может, что-то ещё), и когда она улыбнулась первому покупателю — блеснули золотые зубы. Два, нет, три. Коронки, старые, советские, тяжёлые.

— Малиновый, пожалуйста, — сказал мужчина в куртке.

— Конечно, деточка.

Она всех называла «деточка». Мужчина лет сорока пяти, бабка с палочкой, девушка-студентка — все «деточки». Голос у неё был хрипловатый, тёплый, и руки двигались быстро; она резала, заворачивала, принимала деньги — триста двадцать, триста двадцать, триста двадцать.

Запах. Вот что меня остановило.

Малиновый чизкейк стоял на витрине — обычный, розоватый, с разводами джема сверху, — и пах так, что... Я не знаю, как описать. Это не запах еды. Еда не пахнет так, что хочется стоять и дышать. Еда пахнет вкусно — или невкусно — или никак. А этот чизкейк пах правильно. Как будто ты всю жизнь нюхал подделки, и вот, наконец, настоящее. Малина. Свежий крем. Ваниль, чуть-чуть. И то самое — нашатырное, подкожное — едва уловимо.

— Будете? — спросила Зинаида Павловна. Она смотрела на меня и улыбалась, и золото поблёскивало.

— Нет, спасибо. Я просто...

— Просто так не заходят, деточка.

Я не купил. Не знаю почему. Инстинкт, наверное. Или упрямство. Или то, как она сказала «деточка» — с нажимом, будто пригвоздила.

Но я заметил кое-что. За прилавком, на полке, стояли банки. Обычные стеклянные, литровые, с завинчивающимися крышками. Без этикеток. Содержимое — тёмно-красное, почти чёрное, и в тусклом свете кондитерской (лампы дневного света, одна моргала) оно выглядело... нет, ерунда. Оно просто стояло. Варенье. Малиновое, наверное. Из её сада.

Я потом проверил. Сад Зинаиды Павловны — участок за городом, в сторону Чебаркуля. Зона падения. Метеорит 2013-го. Ну, все знают. Взрыв, окна, ударная волна, ютуб завален видео, НАСА, всё такое. Тринадцать лет прошло. Кратер давно стал туристической точкой; школьники ездят, фотографируются.

Только вот местные, которые живут рядом, рассказывают: малина в том районе стала другой. Крупнее. Слаще. И ночью, если выключить фонарик и постоять минуту, кусты чуть светятся. Еле-еле. Лиловым.

Может.

***

Лёха не спал уже двадцать три дня. Он позвонил мне сам. Голос бодрый, ясный — подозрительно ясный для человека, у которого последний сон был при прошлом президенте.

— Я понял, — сказал он. — Это не болезнь. Это следующая ступень. Мы тратим треть жизни на сон, понимаешь? Треть. И вдруг — не надо. Двадцать четыре часа в сутки. Чистых. Полных.

— Лёха, люди умирают без сна. Фатальная семейная бессонница — слышал? Полгода — и всё.

— Это другое. Там мозг разрушается. У меня — нет. Я был на МРТ. Чисто. Кровь — норма. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Идеальнее, чем когда спал.

Пауза.

— Знаешь, что самое странное? Мне не хочется спать. Вообще. Ни усталости, ни сонливости, ничего. Как будто в голове убрали выключатель.

Он засмеялся. Смех нормальный, обычный Лёхин смех — хрюкающий, от живота. И мне от этого смеха стало плохо. По-настоящему. Потому что нормальный человек, который не спит двадцать три дня, не смеётся так. Он бредит, он галлюцинирует, он еле ворочает языком. Лёха звучал лучше, чем когда-либо.

А потом снова запел. Тихо, себе под нос.

«Затянуло всё над Катунь-рекой...»

***

Я пришёл в «Сладкого Карла» второй раз через неделю. Не за чизкейком. Мне нужно было посмотреть на очередь.

Семнадцать человек. В полседьмого утра. Будний день.

Я стал наблюдать. Каждый день, перед работой, проходил мимо и считал. Восемнадцать. Двадцать два. Двадцать шесть. Очередь росла. И — вот что самое мерзкое — я стал узнавать лица. Одни и те же. Мужик в куртке (каждый день). Бабка с палочкой (каждый день). Студентка (каждый день, кроме воскресенья — по воскресеньям закрыто).

Они не выглядели больными. Энергичными. С горящими глазами — яркими, влажными, — и все улыбались.

Вечером я заглянул в окно Лёхиной квартиры. Свет горел. Лёха сидел за компьютером, пальцы по клавишам — дробью.

На столе рядом — кусок чизкейка на бумажной тарелке. И банка. Стеклянная, литровая, без этикетки. Открытая.

Лёха поднял голову и посмотрел в окно. Прямо на меня.

Улыбнулся.

Золотой блеск.

Я отшатнулся. Потому что Лёха — тридцать четыре года, все зубы свои, белые, он ещё хвастался, что ни одной пломбы.

У Лёхи во рту блеснуло золото.

***

Я не стал стучать. Зашёл к себе, закрыл балкон, задёрнул шторы и сел на кухне. В голове крутилось — тупо, по кругу, как заевшая пластинка: «Затянуло всё над Катунь-рекой...»

Откуда я это знаю? Я не слушаю Танцы Минус. Никогда не слушал.

В кондитерской не было музыки. Я точно помню — колокольчик, шарканье ног, голос Зинаиды Павловны. Никакой музыки.

Запах.

Я встал и потянул носом. В моей квартире пахло малиной. Тонко, едва-едва — но пахло.

На кухонном столе стояла белая коробка. С малиновым вензелем. «Сладкий Карл». Я её не покупал. Я не приносил её домой. Её здесь не было, когда я уходил утром — я уверен. Почти уверен. На восемьдесят процентов.

Внутри лежал кусок чизкейка. Идеальный — ровный срез, розовый крем, малиновые прожилки, — и запах ударил в лицо так, что во рту моментально стало мокро, челюсти свело от слюны, и я потянулся — рука сама потянулась — и...

Остановился.

На коробке, карандашом, мелким почерком: «Кушай, деточка».

Я выбросил коробку в мусоропровод. Открыл все окна. Включил вытяжку.

Запах не ушёл.

Он не уходит до сих пор.

Сейчас четвёртая ночь. Я лежу в кровати, закрываю глаза — и просто лежу. Тело расслабляется, всё расслабляется, а мозг — нет.

Я не ел этот чизкейк.

Но я его нюхал.

«Затянуло всё над Катунь-рекой, небо серое среди синих гор...»

Я пою. Тихо. Себе под нос.

И во рту — привкус малины.