Счётчик до нуля

Артём вернулся в одиннадцать. Пятница, тринадцатое — в голову не приходило. Серьёзно, кто об этом думает? Только бабки, которые носят красные нитки, и авторы третьесортных фильмов ужасов с бюджетом в три копейки.

Ключ повернулся. Нормально так повернулся. Замок не заклинило, дверь не скрипнула — никаких особых сигналов вселенной, словно бы говорящих «окончательно не входи».

Рюкзак в коридор, выключатель щёлк.

Свет.

Жёлтый, обычный, скучный.

И тут он увидел счётчик — электрический такой, в щитке на площадке, который видел тысячу раз в проходящей мимо спешке, сквозь дверное стекло, но никогда не рассматривал по-настоящему. Цифры двигались. Сначала даже не понял что. Потом понял: в обратку. 04782... 04781... 04780. Как секундная стрелка, только минус, а не плюс.

Остановился.

Он не электрик, а менеджер по закупкам в какой-то компании, торгующей промышленными фильтрами — работа, скучнее которой разве что бухучёт. Счётчики для него это просто коробка с цифрами, по которой раз в месяц приходит бумажка с суммой. Вычислить его логику — едва ли не сложнее, чем научиться летать. Авария, может быть. Замыкание. Может, устройство просто сбился с курса, как старик с инсультом.

В квартиру. Дверь за спину.

Кухня. Чайник. Вот эта чашка — с надписью «Лучший дядя», подарок племянницы, которой было пять, потом семь, потом девять, а теперь вот уже одиннадцать (время летит отвратительно). Поставил чайник, присел на табурет (один из трёх), смотрю в окно. Двор внизу пуст, фонарь один из трёх всё ещё горит, два других лежат мёртвые с ноября, никто не чинит.

Чайник гудит.

Потянулся за кружкой. Её. Нет. На краю стола, где она всегда была — привычка такая, уголок, ручка наружу (жена ругалась, что упадёт, но жена уже давно не здесь). На краю — пусто. Ничего. Ни на полу, ни в раковине, ни в шкафчике.

— Ладно, ладно.

Взял другую, стеклянную, без надписей, залил кипятком чайный пакетик, сел, отпил, обжёгся сразу. Язык горит, вкус горький-горький, как осень в сентябре.

Тик.

Откуда-то из коридора, может через стену, может через это самое пространство между плитами, этот звук: тик. Один раз. Или воображение? Не уверен. Устал с дороги, может быть.

В комнату. Диван, телевизор на тумбе, полки с книгами, которые покупал, обещал себе читать и, разумеется, никогда не открывал — слишком стыдно было выбросить, раз денег потратил. Пульт на подлокотнике, где его оставил с утра.

Включил. Экран вспыхнул, погас. Вспыхнул, погас. Потом просто чёрный прямоугольник, мёртвый.

Нажал кнопку ещё раз. Сзади потрогал, где вилка. Холодно. Может, скачок в электросети? Может, что-то там сломалось. Ну, бывает.

Тик. 04766.

Вышел на площадку посмотреть. Да, падают. Медленно так падают, спокойно, как те часы в поликлинике у кабинета дерматолога, где висят уже пятнадцать лет, помню ещё со школьных времён. Светильник светит, в других квартирах тишина, двенадцатый час ночи, пятница, тринадцатое — ну вот, начал про это думать.

Обратно. На диван. Телефон — 83%. Ютуб, видео про рыбалку — никогда не рыбачил, но эти видеоролики просто убивают сознание, как капли в стакане воды.

Двадцать минут прошло, может больше.

Встал за водой.

Стола. Нет.

Артём стоит в дверном проёме и смотрит: в кухне, которая была, исчез стол. Холодильник стоит. Плита стоит. Шкафы висят. Табурет ещё там. Но стол — его. Нету. И кружки стеклянной, которую оставил, — тоже вот нету.

Линолеум, где стоял этот стол, светлее остального — прямоугольник, резкая граница, совсем как на доме-музее с верёвкой натянутой.

Тик. Тик. Тик.

— Ну ладно, — говорит в пустоту.

Никто не ответит. Он один живет. Кот был, но кот сдох в январе — старость, отказали почки, ничего звёздного. Шерсть всё ещё находит иногда, рыжую такую, за батареей лежит, как напоминание о чём-то.

В комнату. Стеллаж на месте. Диван на месте. Телевизор — с пустой тумбой, где раньше сидел чёрный прямоугольник. Кольцо пыли остался, контур, как от трупа на полу.

По спине. Да, мурашки — не красивая метафора, а реальная такая штука, колючая, как наждак по шее протащили.

Тик. Тик.

К окну. Двор чёрный и однородный. Один фонарь светит. А может... светил? Вот сейчас смотрю — нет фонаря. Столба. Ничего. Свет просто исчез из мира.

Темнота снаружи стала особенной. Вязкой.

Телефон. 78%. Мама. Набираю.

Гудки. Раз. Два. Три. Сброс. Длинный, неприятный.

Снова набираю. «Абонент недоступен» — вот это уж смешно, потому что мама всегда доступна, даже когда мёртвый сон хватает.

Лёха. Друг, единственный, давно со студенчества.

«Абонент не существует.»

Не недоступен. Не заблокирован. Не существует. Слово такое: существует или нет. Промежуточного нет.

Тик.

Диван. Сидит, видимо. Пока сидит. На стеллажах книги исчезли, остались голые полки, как выдранные рёбра.

Понимает. Или ему кажется — кажется ли разница, когда сидишь в комнате, где вычитают предметы как из бюджета в конце года, и слышишь, как за стеной щёлкает счётчик, отсчитывая к нулю?

Тик — минус. Вещь. Предмет. Связь. Может быть, человек?

Мама. Лёха. Может, они не недоступны, а попросту они... нет. Нет-нет-нет. Кроссовки нашёл — кроссовки ещё остались, спасибо за это, всемогущая черь, — и прямо к двери, рывком.

Площадка. Счётчик. 03917. Падают быстрее. Или время психует и работает неправильно.

Лестница вниз, два этажа, первый, дверь подъезда. Толкнул.

Двор сломался. Скамейка исчезла. Детская площадка — вся такая, с горкой и качелями, и той дурацкой песочницей, где в ней дети писают — вот просто исчезла, как привидение. Асфальт идеально ровный, серый, без трещин, без мелом нарисованных классиков.

Дом напротив стоит. Но окна — все, от первого до девятого этажа — словно чернилами залили.

Тишина. Такая, от которой звенит в ушах, а потом этот звон становится голосом, а потом разбираешься — не голос, это просто кровь в висках стучит, как в барабане.

Тик.

Развернулся. Бегом. Квартира на месте, дверь не закрывал.

Внутри — ничего. Четыре стены, пол, потолок, одна лампочка, голая такая, без люстры. Диван, шкафы, обои, люстра, вся мебель — вычеркнуто. Голый бетон, как новостройка или катакомбы.

В центре этой пустоты он стоит и слышит: тик... тик... тик.

Телефон — 12%. На экране: 00:00. Не время — просто нули, как над могилой. Контакты пусты. Фотографии пусты. Обойная картинка на экране — чёрный прямоугольник.

Площадка. Щиток открыт. Стекло целое.

00013.

Тринадцать.

Тик. 00012.

Он смотрит, как они падают. Одиннадцать. Десять. Девять.

За спиной — подъезд пустой, как склеп. Без перил, без дверей, просто бетонный колодец, уходящий в чёрный низ.

Восемь. Семь.

Телефон потух.

Шесть. Пять.

Лампочка мигнула, как зажмуривается от боли.

Четыре.

Воздух стал давить. Как вода. Как это жидкое желе из холодильника, когда достанешь. Дышать можно, но тяжко — будто лёгкие обмотали ватой, толстой такой, больничной.

Три.

Два.

Он закрывает глаза. Зачем — и сам не знает. Просто не хочется видеть.

Один.

Тик.