Фотография на стене

Антон купил квартиру на вторичке — дёшево, срочная продажа. Район так себе, зато метро рядом, потолки три двадцать, и балкон выходит во двор, а не на проспект. Риелтор почему-то торопился. Документы оформили за неделю.

Прежние хозяева оставили мебель. И посуду. И одежду в шкафах — мужскую и женскую, аккуратно развешенную, как будто люди вышли на минуту и забыли вернуться. Антон позвонил риелтору, спросил: забрать вещи? Риелтор сказал — выбрасывайте, им не нужно. Голос у него был торопливый и какой-то скользкий, как мыло в чужой ванной.

Антон выбросил почти всё. Мебель старая — на помойку. Одежда — в контейнер для благотворительности. Посуду оставил, потому что лень покупать новую.

И фотографию.

Она висела в коридоре, над тумбочкой для обуви. Чёрно-белый снимок в деревянной рамке, потемневшей от времени. Групповой портрет: человек двадцать стоят перед зданием — то ли школа, то ли больница, окна большие, полукруглые. Люди одеты... странно. Не то чтобы старомодно — Антон не разбирался в модах, — но как-то не так. Одинаково. Все в тёмном. Женщины в платках. Мужчины без улыбок.

Он хотел снять фотографию.

Рамка не снималась.

То есть вообще. Антон потянул — крепко держится. Поддел отвёрткой — штукатурка посыпалась, кусок обоев отошёл, а рамка на месте. Он поддел сильнее, отковырял прилично, и увидел: под штукатуркой — ещё одна рамка. Вернее, продолжение этой же. Как будто фотография не повешена на стену, а вмурована в неё. Вросла.

Антон — инженер, рационалист, в бога не верит, в чёрта тоже, максимум — в бюрократию. Он решил: предыдущие хозяева зачем-то вмуровали. Может, за рамкой тайник. Может, дурацкий дизайнерский приём. Он оставил фотографию на месте и замазал штукатурку.

Три дня жил нормально.

На четвёртый заметил.

Людей на фотографии стало девятнадцать.

Он не считал раньше — зачем? Но теперь, проходя мимо, остановился. Посчитал. Девятнадцать. В крайнем ряду справа — пробел. Пустое место между женщиной в платке и мужчиной в пиджаке. Как будто кто-то стоял и ушёл. Фотография цельная, без следов ретуши; Антон посветил фонариком — ни склеек, ни замазки.

Он подумал: ну, значит, их и было девятнадцать, а мне показалось. Считать до двадцати он умел, но спорить с собственной памятью — бессмысленное занятие.

Через неделю стало восемнадцать.

Вот тут он напрягся.

Напрягся — слабо сказано. Он стоял перед фотографией с кружкой чая (чай давно остыл; впрочем, он и горячим был так себе — Антон не умел заваривать) и пялился. Восемнадцать. Пробелов — два. Один справа, один слева. Две пустоты в групповом портрете, как выбитые зубы.

Он сфотографировал снимок на телефон. Пересчитал по фото. Восемнадцать.

Следующим утром открыл фото в телефоне — восемнадцать. Подошёл к стене — семнадцать.

«Ладно, — сказал Антон вслух, — ладно.»

Он не знал, кому говорит «ладно» и что именно «ладно», но ему стало легче. Ненадолго.

Он начал считать каждый день. Записывал в блокнот, как дурак. Как герой фильма, который ещё не понял, что он герой фильма.

Семнадцать. Шестнадцать. Пятнадцать.

Каждый день — минус один.

Люди исчезали без системы: то с краю, то из середины. Фотография перестраивалась — оставшиеся смещались, заполняя пробелы, как будто никого и не было. Но лица не менялись. Одни и те же лица, просто теснее, ближе друг к другу.

Антон попробовал закрасить фотографию. Купил банку белой краски, кисть. Нанёс слой. Краска высохла — а утром фотография проступила сквозь неё, будто краски и не было. Чистая, чёткая, как новая.

Двенадцать человек.

Он позвонил риелтору. Номер не обслуживается. Нашёл агентство — закрыто, на двери объявление: «Переехали», без нового адреса. Он пробил бывших хозяев через Росреестр — выписка пришла, имена есть, но телефонов нет, адрес нынешний — не указан.

Девять.

Антон перестал спать в квартире. Ночевал у друга, потом у родителей, потом в хостеле. Приходил только утром — проверить. Считал. Записывал.

Семь. Пять. Четыре.

Три человека на фотографии. Стоят перед зданием — школа, больница, неважно. Женщина в платке, мужчина в пиджаке, и между ними — кто-то маленький, ребёнок, кажется. Или не ребёнок. Масштаб странный; может, просто человек стоит дальше от камеры.

Два.

Один.

Вчера на фотографии остался один человек. Мужчина. Стоит в центре, один перед зданием. Лицо — размытое, как будто он пошевелился в момент съёмки. Или как будто лицо — не совсем лицо.

Антон долго смотрел.

А потом понял, что мужчина на фотографии одет так же, как он.

Те же джинсы. Та же серая толстовка с капюшоном. Те же кроссовки — белые, с чёрной полосой, Антон купил их в прошлом месяце.

Он посмотрел на свои ноги.

Посмотрел на фотографию.

Мужчина на снимке стоял чуть иначе, чем секунду назад. Голова — повёрнута. На три градуса. В сторону Антона. Как будто тоже смотрит.

Сегодня Антон не пошёл проверять.

Сидит в хостеле, на третьем ярусе, жуёт холодную пиццу и думает: если завтра на фотографии не останется никого — что это значит? Что последний человек ушёл?

Или что последний человек пришёл?