Лента контента

Нижеследующая глава, обнаруженная на чердаке одного костромского имения между рецептом грибной настойки и прошением о снятии недоимки, по всей вероятности, относится к незавершённой девятой главе романа. Почерк — неразборчив; подлинность — сомнительна; публикация — неизбежна.

***

Он вышел. На улице было март — такой март, какой бывает в Петербурге: мокрый, серый, с ветром, от которого хочется немедленно уехать; впрочем, уезжать было некуда. (Собственно, это проблема Онегина в целом — некуда.)

Евгений Онегин шёл по Невскому.

Без цели — но с видом человека, у которого цель есть. Это важное различие. Человек без цели и без вида — бродяга. Человек без цели, но с видом — аристократ. Русская литература держится на этом различии, как Петербург — на сваях.

Он шёл, и в голове его было — нет, не пусто; пусто было бы милосердно. В голове у него было одно слово: «поздно». Татьяна сказала «поздно» — тем голосом, каким говорят вещи, которые не подлежат обсуждению. Не «может быть, поздно». Не «почти поздно». Поздно. Точка. Финита. Занавес.

И что теперь?

Вот вопрос, которого ни один поэт не задаёт своему герою, потому что поэт в этот момент уже пишет последнюю строфу и думает о гонораре. А герой — герой остаётся. Стоит посреди Невского, и моросит, и извозчик орёт «поберегись!», и надо куда-то идти, а куда — решительно непонятно.

Онегин зашёл к Талону.

Нет, стоп. Талон закрылся. (Автор забыл — столько лет прошло.) Онегин зашёл в другое заведение, название которого не сохранилось, но устрицы там были такие же, как у Талона: сомнительные.

— Шампанского, — сказал Онегин.

Человек за стойкой — ничем не примечательный, из тех, кого забываешь, ещё глядя на них, — принёс бутылку. Онегин налил. Выпил. Не полегчало. Налил ещё. Опять не полегчало. Это, вообще говоря, миф — что шампанское помогает. Шампанское помогает только от одного: от отсутствия шампанского.

Рядом сел какой-то человек. В поношенном сюртуке, с бакенбардами, с таким видом, будто только что написал что-то гениальное или собирается — и сам ещё не решил.

— Скверная погода, — сказал человек.

— Скверная, — согласился Онегин.

— Вы не из военных?

— Нет.

— И не из статских?

— Нет.

— Кто же вы?

Онегин задумался. Действительно — кто? В двадцать шесть лет он был «молодой повеса»; в тридцать — «разочарованный»; теперь ему было — сколько? Автор сбился. Тридцать один? Тридцать три? Возраст Онегина — это загадка, которую филологи решают уже двести лет и не решат ещё двести.

— Я — лишний, — сказал Онегин.

— Это как?

— Лишний человек. Есть такой тип. Скоро станет модным — поверьте.

Человек в сюртуке хмыкнул. Достал записную книжку, что-то черкнул. Онегин покосился: почерк был чудовищный, каракули, перечёркнутые слова, на полях — профиль какой-то женщины. Или, может, лошади. Трудно сказать.

— «Лишний человек», — повторил незнакомец задумчиво. — Годится. А вы, позвольте узнать, давно в этом... состоянии?

— С юности.

— И что, — незнакомец наклонился ближе, и в глазах его мелькнуло что-то такое, что Онегин принял за сочувствие, но что на самом деле было — профессиональный интерес, — и что, ничто не помогает?

— Ничто.

— Путешествия?

— Скука.

— Дуэль?

— Убил друга. Стало хуже.

— Любовь?

Онегин допил шампанское. Поставил бокал. Посмотрел на незнакомца — долго, пристально, так, как умеют смотреть только герои русских романов и уставшие собаки.

— Любовь, — повторил он. — Была. Дважды. Один раз — не заметил. Второй раз — заметил, но поздно. Это, видите ли, мой... метод: всё — вовремя, кроме главного. Главное — обязательно мимо.

— Это я могу понять, — сказал незнакомец и снова что-то записал.

Они сидели молча. За окном Петербург продолжал мокнуть — равнодушно, методично, как он делал это триста лет и будет делать ещё триста. Извозчики ругались. Дама в шляпке перебегала через лужу. Чиновник нёс папку с бумагами, прижимая к груди, как младенца.

— Знаете что, — сказал вдруг Онегин, — я, пожалуй, уеду. В деревню. Опять.

— В ту самую?

— В другую. Какая разница. Деревня — она и есть деревня. Берёзы, пруд, крестьяне. Крестьяне, пруд, берёзы. Можно в любом порядке.

— А если... — незнакомец запнулся. — А если вы там встретите... кого-нибудь?

— Не встречу, — сказал Онегин. — Я же говорю: лишний. Лишним людям не встречаются — лишние люди проходят мимо. Это наша функция. Мы — фон. Мы — тот человек в толпе, которого художник рисует одним мазком.

Незнакомец закрыл записную книжку. Посмотрел на Онегина — и в этом взгляде было что-то странное. Тёплое. Почти нежное. Так отец смотрит на сына, который наконец-то сказал правду, — даже если правда эта горькая, даже если она — про то, что всё было напрасно.

— Вы ошибаетесь, — сказал незнакомец негромко. — Вы не фон. Вы — центр. Просто вы этого не знаете. Пока.

Онегин усмехнулся.

— Вы поэт, что ли?

— Что ли, — согласился незнакомец, встал, коротко кивнул и вышел.

Онегин остался. Допил чужое шампанское (незнакомец не притронулся к своему — значит, точно поэт: поэты всегда заказывают и не пьют). Посидел. Подумал. Встал. Вышел.

Невский принял его обратно — мокрый, блестящий, безразличный. Фонари горели жёлтым. Где-то вдалеке стучали копыта по мостовой — или это сердце? Нет, не сердце. Копыта. Сердце Онегина стучало тихо, ровно — как часы, которые давно нужно завести, но всё лень.

Он пошёл домой.

А впрочем — стоп. Не домой. Свернул. Сам не понял зачем — ноги несли, голова возражала, ноги не слушали. Петербург — город, в котором ноги часто умнее головы: голова говорит «домой», а ноги выводят на Фонтанку, к мосту, к тому месту, где всё пахнет рекой и гнильцой, и фонарь качается, и тень от фонаря качается тоже, и если стоять долго — начинает казаться, что качаешься ты сам.

Онегин стоял.

Нева внизу — чёрная, тяжёлая, равнодушная. Нева не спрашивает «кто вы?» и не отвечает «поздно». Нева просто течёт. В этом есть что-то утешительное. Или нет. Онегин не мог разобрать.

Где-то за спиной хлопнула дверь. Кто-то засмеялся — женщина; смех был такой, какой бывает у людей, которым хорошо — просто, обыкновенно хорошо, без причины, без повода, потому что вечер, и весна, и кто-то рядом. Онегин не обернулся.

Он никогда не оборачивался.

Но в кармане — как он туда попал? — лежал листок. Мятый, мелко исписанный тем самым чудовищным почерком. Онегин достал его уже дома, при свече, когда камердинер ушёл и квартира затихла. Развернул. Прочитал.

На листке было:

«...Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна...
Но блаженней тот, кто вернулся
Туда, где не был никогда.»

Онегин перечитал. Ещё раз. Положил листок на стол. Задул свечу.

Темнота.

И в этой темноте — впервые за много лет — что-то шевельнулось. Не мысль. Не чувство. Что-то меньше и больше того и другого. Как зёрнышко, про которое неизвестно — прорастёт ли. Какая-то невнятная, глупая, совершенно невозможная надежда на то, что завтра — будет. И что завтра, может быть, он обернётся.

15 мая.

Уехал из крепости. Максим Максимыч провожал — стоял у ворот, кивал. Добрый человек. Я ему ничего не сказал, кроме обычного. Он, впрочем, тоже. Мы оба давно исчерпали те слова, которые могли бы что-то значить.

Дорога на Тифлис размыта дождями. Арба увязла дважды, ямщик ругался по-грузински — длинно, витиевато, с какой-то даже нежностью. Я слушал и завидовал: человек, способный ругаться с удовольствием, не может быть по-настоящему несчастен.

На станции Ларс — пусто. Смотритель, сморщенный старик с бельмом на левом глазу, сообщил, что лошадей нет. Я знал, что лошади есть. Он знал, что я знаю. Мы посмотрели друг на друга.

— Подождёте? — спросил он.
— Сколько?
— Часа три. Или четыре.

Я подождал. Не потому, что мне некуда было торопиться, — а потому, что мне было всё равно. Это разные вещи, хотя со стороны выглядят одинаково.

В комнате для проезжающих — стол, скамья, образ в углу. Мухи. Запах кислых щей из-за перегородки. Я сел, вынул журнал — вот этот — и начал перечитывать последние записи. Странное занятие: читать собственные мысли двухнедельной давности — всё равно что встретить знакомого, которого помнишь иначе, чем он есть. Мысли потускнели, как монеты в кармане, — от слишком частого обращения.

Вуличу я посвятил три страницы. Три. Человек жил, верил в судьбу, доказывал что-то — себе? мне? Богу? — и получил шашкой по голове от пьяного казака. А я записал его смерть так, будто это анекдот для светского разговора. Впрочем, может быть, это и есть анекдот; просто рассказчик скверный.

Часа через два появился ещё один проезжающий.

Невысокий, плотный, в дорожном сюртуке — хорошем, но не новом. Лицо загорелое, обветренное; глаза серые, с прищуром; усы. Лет сорока пяти, может быть. Или пятидесяти — у людей, которые много ездят верхом, возраст определяется с трудом.

Он вошёл, огляделся, увидел меня — и остановился.

— Григорий Александрович?

Я не сразу ответил. Не потому что не расслышал. Просто привычка: когда тебя узнают, а ты не узнаёшь — выгоднее помолчать секунду.

— С кем имею честь?

Он усмехнулся. Так усмехаются, когда ожидали именно такого ответа.

— Стадницкий. Полковник Стадницкий. Мы виделись в Пятигорске, у княгини Лиговской, — он помолчал, — в тот самый сезон.

Тот самый сезон. Он сказал это так, словно подчеркнул. Словно в Пятигорске был один-единственный сезон, а все остальные — только его отражения.

Я вспомнил. Не его — событие. Стадницкий. Кажется, он танцевал с княжной Мери на одном из тех балов, которые я тогда посещал с единственной целью — портить удовольствие Грушницкому. Или не танцевал. Водяное общество отличается тем, что все в нём похожи друг на друга, — потому что все стараются быть не похожи друг на друга.

— Припоминаю, — сказал я. Это была ложь, но учтивая. Учтивая ложь — единственный вид лжи, который не вызывает у меня угрызений совести.

Он сел напротив, снял перчатки. Руки у него были большие, крепкие — руки человека, который привык к поводьям и к эфесу.

— Лошадей ждёте?
— Жду.
— И я.

Пауза. Мы оба посмотрели в окно. За окном — ничего. Горы. Облака. Ущелье. Всё то, что в первый раз поражает, во второй — восхищает, а в третий — существует, как мебель. Я уже давно перешагнул третий раз.

— Я слышал о вашей истории с Грушницким, — сказал Стадницкий. Сказал тихо, без выражения, как говорят о погоде.

— Какой именно?
— О дуэли.
— А. Ну да. — Я закрыл журнал. — И что же вы слышали?

Он пожал плечами:
— То, что слышат все. Что вы убили его. Что он стрелял первым — холостым. Или не холостым. Версии расходятся, как тропинки в лесу; все ведут в одну сторону, но ни одна — к правде.

Хорошо сказано. Для полковника — даже слишком хорошо. Я посмотрел на него внимательнее.

— Вас это беспокоит?

— Нет. Меня беспокоит другое. — Он достал из кармана трубку, повертел в руках, не набивая. — Грушницкий был мне двоюродным племянником.

Вот оно что.

Я ждал чего-то подобного. Не именно этого — но чего-то подобного. Жизнь имеет скверную привычку сводить людей, которым лучше бы не встречаться. Словно режиссёр — бездарный, но упрямый — раз за разом ставит одну и ту же пьесу, меняя только декорации.

— Мне жаль, — сказал я.

— Нет, — ответил он спокойно. — Вам не жаль. Я читал ваш журнал — не весь, отрывки. Максим Максимыч показывал. Вы описали эту дуэль так, как описывают партию в вист: с интересом, но без сожаления.

Я хотел возразить. Не стал. Он был прав, и это раздражало.

— Я не приехал мстить, — добавил он, заметив (или вообразив), что я потянулся к дорожному пистолету. Я не потянулся. Пистолет лежал в чемодане, а чемодан — в арбе. — Я приехал понять.

— Что именно?
— Зачем.

Короткое слово. Зачем. Я слышал его тысячу раз — от женщин, от друзей (друзей ли?), от самого себя в те ночные часы, когда сон не идёт и потолок над головой кажется крышкой гроба. Зачем я убил Грушницкого. Зачем играл с Мери. Зачем преследовал Бэлу. Зачем — вообще всё.

Ответ прост: я не знаю.

Вернее — знаю, но ответ не годится для разговора на почтовой станции, между кислыми щами и ожиданием лошадей. Ответ в том, что мне скучно. Что я устроен так, что разрушаю всё, к чему прикасаюсь, — не по злобе, а по устройству, как огонь сжигает не потому, что ненавидит дерево. Но попробуйте объяснить это полковнику, потерявшему племянника.

— Вы хотите простой ответ или честный? — спросил я.
— А они разные?
— Всегда.

Он наконец набил трубку. Закурил. Дым повис между нами — серый, ленивый.

— Давайте честный.

— Я убил его, потому что он хотел убить меня. Всё остальное — подробности.

— Подробности — это то, что делает убийство дуэлью, а дуэль — честью, — заметил он.

— Или бесчестьем. Зависит от того, кто рассказывает.

Мы замолчали. Смотритель принёс свечу — стемнело как-то разом, без предупреждения, как бывает в горах. Тени прыгнули по стенам, и лицо Стадницкого стало другим: резче, старше, злее.

— Я одно хочу знать, — сказал он. — Вы хоть раз подумали о нём после?

Подумал ли я о Грушницком? Да. Ночью, после дуэли, когда мокрый платок на лбу казался слишком тёплым. Утром, когда завтракал и ловил себя на том, что намазываю масло на хлеб, а Грушницкий — уже нет, никогда. И потом, в крепости, когда услышал похожий голос за стеной и вздрогнул — на полсекунды — прежде чем вспомнить, что похожий голос — это только похожий голос.

— Да, — сказал я. — Подумал.

Он посмотрел на меня долго. Потом кивнул, встал, надел перчатки.

— Лошади, я думаю, уже готовы, — сказал он.

Он был прав. Лошади были готовы. Смотритель, разумеется, врал с самого начала.

Мы вышли. Ночь. Звёзды. Холод. То, что романтики называют величием природы, а уставшие путники — неудобством.

— Прощайте, Григорий Александрович, — сказал Стадницкий, садясь в коляску. — Я рад, что вы хотя бы подумали.

Я не ответил. Коляска тронулась, фонарь на ней качнулся — жёлтая точка в темноте, всё меньше, меньше.

Я стоял и смотрел.

Нет. Не на коляску. На звёзды. Они были те же, что и в ночь после дуэли, — равнодушные, далёкие, яркие. Им не было дела ни до Грушницкого, ни до Стадницкого, ни до меня. И — вот странность — именно это утешало.

Я сел в арбу. Ямщик хлестнул лошадей.

Дорога продолжалась.

Из предисловия

Нижеследующие листки были найдены в дорожном чемодане Григория Александровича Печорина, скончавшегося по пути из Персии. Чемодан, перешедший к его денщику, а от него — к станционному смотрителю, пролежал без внимания семь лет, покуда не попал ко мне через цепь случайностей, описывать которые здесь было бы излишне. Записи обрываются за три дня до смерти Печорина. Причина его гибели так и осталась невыясненной.

***

23 октября. Тавриз.

Я покидаю Персию. Странная страна — она похожа на женщину, которая обещает всё, а даёт лишь жар и пыль. Впрочем, я несправедлив: и в жаре, и в пыли есть своё величие, но лишь для тех, кто способен его видеть. Я же, кажется, утратил эту способность.

Три месяца при дворе шаха. Три месяца дипломатических обедов, во время которых переводчик перевирал каждое второе слово, а я наблюдал лица и угадывал смысл сказанного точнее любого перевода. Люди везде одинаковы — их выдают глаза, а не слова.

Спутник мой — штабс-капитан Нефёдов, человек тучный и добродушный, из тех, что искренне верят, будто мир устроен разумно, и всякому бедствию находят утешительное объяснение. Он напоминает мне Максима Максимыча — такая же честная, простая душа, такая же неспособность понять, что бывают люди, которым тесно в любом объяснении.

— Григорий Александрович, — сказал он мне за ужином, — отчего вы ничему не радуетесь? Мы живы, здоровы, едем домой — чего ж ещё?

— Домой? — переспросил я. — А где это — «домой»?

Он посмотрел на меня с тем растерянным выражением, которое я так хорошо знаю. Так смотрят на больного, чья болезнь неизлечима и необъяснима. Я пожалел его и прибавил:

— Простите, Нефёдов. Я шучу.

Но я не шутил.

***

28 октября. Эривань.

Горы здесь суровее кавказских. В них нет той щегольской красоты, которую так любят путешественники и поэты. Эти горы не позируют — они просто есть, молчаливые, тяжёлые, равнодушные, как время. Они мне нравятся.

Сегодня произошло обстоятельство, заслуживающее записи.

На перевале мы встретили караван. С ним ехала молодая женщина — по платью и осанке я определил, что она из семьи грузинского князя. Она сидела верхом, не по-дамски, а по-мужски, и смотрела на дорогу перед собой с выражением такой сосредоточенной решимости, что я невольно придержал коня.

Наши глаза встретились. Одно мгновение — не более. Но в этом мгновении я прочёл целую историю: бегство, тайна, человек, оставленный позади. Я знаю этот взгляд. Я сам смотрел так — давно, в другой жизни.

Нефёдов, разумеется, ничего не заметил.

— Красивая дикарка, — сказал он, оборачиваясь, когда караван прошёл.

Я промолчал. Мне хотелось повернуть коня и догнать этот караван. Не потому, что женщина привлекала меня — нет, это чувство давно умерло, или мне хотелось бы так думать, — но потому, что в её глазах я увидел то, чего мне недоставало всю жизнь: цель.

Она куда-то ехала. Она знала, зачем.

***

2 ноября. Тифлис.

Тифлис не изменился. Те же узкие улицы, тот же запах чурека и серных бань, те же ленивые собаки, спящие поперёк дороги, которых ни один извозчик не посмеет потревожить. Я остановился в гостинице, которую содержит армянин с выдающимся носом и не менее выдающейся способностью лгать. Он уверяет, что у него останавливался Грибоедов. Возможно, это даже правда — Грибоедов, как и я, ехал из Персии, и финал его путешествия мне известен. Впрочем, мне ли бояться подобных параллелей?

Вечером пошёл в ресторацию. Там играли в карты. Я сел за стол, выиграл триста рублей у пехотного майора с красным лицом и проиграл четыреста поручику, который жульничал так неумело, что разоблачать его было бы жестокостью. Впрочем, жестокость никогда не была мне чужда — но в этот раз я предпочёл великодушие. С годами я стал снисходительнее. Или ленивее — что, пожалуй, одно и то же.

За соседним столом сидел человек, которого я сперва принял за черкеса — по бурке и кинжалу, — но который оказался русским отставным офицером, одичавшим на Кавказе до полной неотличимости от горцев. Он пил вино с угрюмым ожесточением и время от времени произносил вполголоса отрывочные фразы, обращённые, по-видимому, к самому себе.

— Всё — суета, — расслышал я. — И погоня за ветром.

Я подсел к нему. Мы проговорили до рассвета. Его звали Алексей Петрович — фамилии он не назвал, и я не спрашивал. Он воевал на Кавказе двенадцать лет, был ранен четырежды, потерял жену — черкешенку, похищенную им из аула, — потерял друга, потерял веру.

— Вы, — сказал он мне, вглядываясь мутными глазами, — вы из тех, кто думает, что жизнь — загадка, которую можно разгадать. Я прав?

— Нет, — ответил я. — Я из тех, кто давно перестал думать, что в ней есть загадка.

Он засмеялся — сухим, неприятным смехом.

— Это ещё хуже. Тот, кто ищет разгадку, хотя бы жив. А вы — вы уже мертвы, молодой человек. Простите за прямоту.

Я не обиделся. Он был прав, этот одичавший офицер. Он был прав так, как бывает прав случайный попутчик, который видит тебя впервые и потому видит яснее, чем те, кто знал тебя годами.

Я мертвец. Я умер давно — может быть, в ту ночь, когда Бэла лежала на узкой постели и я стоял рядом, не в силах ничего изменить. Или позже — когда Вера уезжала, и я загнал коня, пытаясь догнать её, и не догнал, и плакал, лёжа в траве, как ребёнок. Или ещё позже — когда Грушницкий упал со скалы, и я почувствовал не раскаяние, а пустоту.

Но мертвецы, как известно, не ведут дневников. Значит, что-то во мне ещё теплится. Что именно — не знаю.

***

5 ноября. Военно-Грузинская дорога.

Горы. Опять горы. Они всё ещё прекрасны — или, точнее, я всё ещё способен это признать, хотя красота их больше не причиняет мне ни радости, ни боли. Я смотрю на Казбек, покрытый снегом, и думаю: вот вещь, которая переживёт и меня, и всех, кого я знал, и Россию, и Персию, и саму память о нас. И эта мысль приносит мне странное утешение.

Нефёдов простудился и кашляет. Я дал ему свою шинель — не из доброты, а потому что кашель его мешает мне думать.

На одной из станций ко мне подошёл молодой юнкер — мальчишка лет двадцати, с горящими глазами и эполетами, сияющими так, будто он начищал их всю ночь. Он узнал меня.

— Вы — Печорин? Григорий Александрович Печорин? — спросил он, задыхаясь от волнения. — Мне о вас рассказывал один штабс-капитан... Максим Максимыч!

Максим Максимыч. Бедный, добрый Максим Максимыч. Я обидел его тогда — на станции, при нашей последней встрече. Обидел своим равнодушием, которое он принял за презрение. Но это было не презрение. Это была невозможность — невозможность чувствовать то, что положено чувствовать при встрече со старым товарищем.

— Как он? — спросил я.

— Умер, — ответил юнкер. — В прошлом году. Лихорадка.

Я кивнул и отвернулся. Юнкер, вероятно, ожидал увидеть на моём лице скорбь. Он не увидел ничего. Но когда я остался один и сел на камень у дороги, глядя на ущелье внизу, где Арагва неслась по камням, — мне стало тяжело. Не больно — нет, боль предполагает жизнь, — но тяжело, как бывает тяжело нести вещь, которую нельзя ни положить, ни выбросить.

Максим Максимыч умер, а я еду дальше. Это несправедливо. Он заслуживал жизни больше, чем я. Он умел радоваться чаю и огню в камине, доброму слову и собачьей верности. А я? Что умею я?

Скакать по степи. Стрелять без промаха. Разбивать сердца — чужие и своё. Записывать всё это в тетрадку ровным почерком.

Я фаталист, как сказал я Максиму Максимычу в ту последнюю нашу беседу в крепости. Я верю, что всё предначертано. Но в чём состоит моё предначертание — вот загадка, которую я так и не разгадал.

***

Дорога идёт вниз. Облака лежат ниже нас, в долине, и мне кажется, что я еду не по земле, а по небу. Лошадь переступает осторожно. Где-то далеко внизу каркает ворон — или мне это чудится.

Нефёдов окликает меня сзади: пора на станцию, темнеет. Я оборачиваюсь и вижу, что солнце садится за горы, и последний его луч, косой и красный, падает мне на руку, лежащую на луке седла. Рука моя в этом свете кажется чужой — рукой старика или мертвеца.

Что ж. Поедем дальше.

На этом записки обрываются.

Рудин упал на парижской баррикаде — так заканчивает Тургенев свой роман. Но что, если пуля лишь задела его, и он очнулся в госпитале на rue Saint-Jacques?

Он лежал на соломенном тюфяке. Левая рука была перевязана грязной тряпицей, сквозь которую проступала бурая кровь. Рядом стонал молодой рабочий с перебитой ногой.

Сестра милосердия подошла к нему.

— Vous êtes Russe? — спросила она.

Рудин кивнул.

— Вам повезло, — сказала она. — Пуля прошла навылет.

Повезло. Странное слово. Он вышел на баррикаду не для того, чтобы ему «повезло». Он вышел, чтобы совершить поступок — один-единственный настоящий поступок в жизни, которая состояла из слов. И даже это не удалось.

«Вот, — подумал он, — вот и вся моя жизнь. Даже умереть героем — и того не сумел».

* * *

Через три недели Рудин вышел из госпиталя. Париж лежал перед ним в июньском зное — разбитый, пришибленный подавлением восстания. На стенах домов были следы пуль, мостовые разворочены.

Рудин побрёл по улице. Денег не было. Паспорт остался в меблированных комнатах, но туда возвращаться было опасно.

Он дошёл до Сены и остановился на мосту. Река текла внизу — мутная, равнодушная.

«Что теперь? — думал он. — Возвращаться в Россию? Наталья давно замужем. Лежнёв выслушает, покачает головой, даст денег и скажет жене: «Видишь, Александра, а я говорил». Вся моя жизнь — одно сплошное куда деваться».

Он шёл по набережной и услышал русскую речь. Два молодых человека в студенческих сюртуках спорили у книжного лотка.

— Прудон прав! — горячился маленький. — Собственность есть кража!

— Это фраза, — возражал высокий. — Красивая фраза. Ты ею мужику землю не дашь.

Рудин остановился. Он узнал самого себя — себя двадцатилетнего — в этом горячем спорщике. Так же горячился он когда-то в кружке Покорского, так же бросал слова, как бросают семена на каменистую почву — щедро, красиво и бесполезно.

Они разговорились. Студенты из Москвы, заставшие революцию. Рудин, сам того не замечая, заговорил. Голос зазвучал с прежней силой. Он говорил о баррикадах, о свободе, о России — и молодые люди слушали, как слушали когда-то в салоне Ласунской.

— Да вы герой! — прошептал Семёнов.

Рудин вздрогнул. Нет. Он не герой. Он опять делает то, что делал всю жизнь — произносит красивые слова. Но он улыбнулся печальной улыбкой:

— Какой я герой. Я просто русский человек, которому некуда было деться.

— Послушайте, — сказал он серьёзно. — Вы молоды, вы верите в слова. Но слова ничего не стоят, если за ними не стоит дело. Я прожил жизнь в словах — и вот, стою нищий, раненый, ненужный. Не повторяйте моей ошибки.

— Но вы вышли на баррикаду! Это ли не дело?

— Нет, — сказал он тихо. — Это было последнее слово.

* * *

Вечером они сидели за бутылкой вина, и Рудин опять говорил — о Гегеле, о кружке Покорского, о странствиях по России — и слушатели были очарованы.

Но среди ночи он проснулся и лежал в темноте. За стеной кричала кошка. За окном шумел дождь.

«Вот и опять я пристроился к чужому теплу, и опять говорю, и опять из этого ничего не выйдет. Через месяц я надоем этим мальчикам, и они попросят меня уйти — куда? — и опять буду скитаться, и никто не будет знать, зачем я живу на свете, и меньше всех — я сам».

«А ведь Наталья могла спасти меня. Если бы я тогда, у Авдюхина пруда, сказал ей «да» вместо «мы должны покориться»... Нет. Я бы и с ней всё испортил. Факел, который поджигает чужие дрова, а сам сгорает впустую».

Он заснул перед рассветом и видел русское поле — широкое, летнее. По полю шла Наталья — молодая, в белом платье, с васильками в руке.

На четвёртый день он объявил, что уезжает в Россию. Что-то тянуло его назад — не к людям, а к земле. Ему захотелось умереть в России — тихо, где-нибудь в степи, под бесконечным небом.

Рязанцев дал денег — молча, не глядя в глаза, как дают нищему, которого уважают. Рудин пожал обоим руки и вышел.

Небо было серое, парижское, чужое. А Рудин шёл по мостовой, и шаги его звучали глухо, как шаги человека, который знает, что дорога никуда не ведёт, — и всё-таки идёт, потому что остановиться ещё страшнее, чем идти.

В кармане убитого на парижской баррикаде Дмитрия Рудина нашли письмо, которое он не успел отправить. Оно было адресовано в Россию, без имени получателя, но тот, кто знал Рудина, понял бы, кому оно предназначалось.

«Милостивая государыня, — начиналось оно неровным, торопливым почерком, — я пишу вам, не зная, дойдёт ли это письмо, и не смея надеяться, что вы пожелаете его прочесть. Но есть минуты, когда человек обязан говорить — не потому что его слушают, а потому что молчание становится ложью.

Вы помните наш последний разговор у пруда? Я помню его каждый день. Каждое ваше слово, каждое движение ваших губ, когда вы сказали мне то, что я заслужил услышать. Вы были правы — во всём были правы. Я был человеком слов, и только слов. Я говорил о жертве, не умея жертвовать; я говорил о любви, не умея любить; я звал к подвигу, боясь самого простого поступка.

Теперь я в Париже. Здесь, на улице Фобур-Сент-Антуан, строят баррикады. Рабочие, студенты, какие-то старики с безумными глазами — все тащат камни, доски, опрокинутые экипажи. Я стою среди них и думаю: вот наконец тот час, когда слово может стать делом. Или — когда можно, по крайней мере, умереть за слово.

Но я обманываю себя. И здесь, у этой баррикады, я обманываю себя. Я пришёл сюда не из убеждений — о, какое пустое, какое ненавистное мне теперь это слово! — я пришёл сюда потому, что мне больше некуда идти. Россия меня не приняла — нет, скажу точнее: я сам не дал ей себя принять. Я оттолкнул каждую протянутую мне руку, начиная с вашей. Я слишком долго считал себя выше обстоятельств, чтобы заметить, как обстоятельства раздавили меня.

Вчера вечером, перед тем как лечь спать на голом полу мансарды, я разговаривал с одним французом — рабочим с фабрики, Жаком. Он показал мне свои руки — чёрные, в ожогах, с обломанными ногтями. «Вот мои убеждения, — сказал он. — Вот моя философия.» И засмеялся. И в этом смехе было больше правды, чем во всех моих речах, вместе взятых, за всю мою жизнь.

Я подумал тогда о Лежнёве. Он ведь тоже всегда это знал. Он знал, что я пустой, и всё-таки — помните? — он поднял за меня бокал на прощальном обеде. «За Рудина!» — сказал он. Я заплакал тогда, как ребёнок. Потому что он жалел меня — а я не вынес жалости. Она была хуже презрения.

Теперь, когда я пишу эти строки, за окном слышна стрельба. Завтра, может быть, сегодня к ночи, солдаты двинутся на баррикады. Жак точит штык. Студент, имени которого я не запомнил, читает вслух стихи — кажется, Беранже. Я сижу и пишу вам.

Вы спросите — зачем? Чего я хочу? Прощения? Нет. Я не имею права просить прощения у вас, потому что я не сделал вам зла. Я сделал хуже — я ничего не сделал. Я не воспользовался тем счастьем, которое вы мне предлагали, — и это хуже любого преступления.

Я хочу только одного: чтобы вы знали, что в последнюю свою ночь я думал о вас. Не о России, не о человечестве, не о прогрессе — обо всём том, о чём я так красноречиво распространялся в гостиных. Я думал о вас, о вашем лице, о вашем голосе, о том вечере у Дарьи Михайловны, когда вы впервые посмотрели на меня так, как будто я стоил чего-то.

Может быть, я и стоил — тогда, в ту минуту, под вашим взглядом. Но минута прошла, а я не сумел за ней удержаться.

Знаете, что самое страшное? Я и сейчас красноречив. Я пишу вам — и сам слышу, как хорошо это звучит. И это красноречие — мой крест, моё проклятие. Я не могу быть простым. Я не могу сказать просто: «Наталья, я любил вас и погубил всё.» Нет, мне нужно обставить это словами, завернуть в периоды, придать благородство тому, что было всего лишь малодушием.

Но пусть так. Пусть хотя бы эти последние слова будут красивы. Ведь больше от меня ничего не останется.

Завтра на баррикаде я буду стоять с красным знаменем — мне его дал Жак. Он думает, что я герой. Они все здесь так думают — русский, приехавший умирать за французскую свободу. А я — просто человек, которому некуда больше деться. Который растратил себя по мелочам, раздарил себя пустякам и остался ни с чем.

Когда Лежнёв узнает о моей гибели — а он узнает, я уверен, — он, может быть, ещё раз поднимет за меня бокал. И скажет что-нибудь хорошее. Он добрый человек, Лежнёв. Он лучше меня — в тысячу раз лучше. Потому что он умеет жить, а я умел только говорить о жизни.

Стрельба приближается. Жак погасил свечу — говорит, что огонь виден с улицы. Я дописываю при лунном свете, и буквы выходят криво.

Простите меня. Не за то, что я сделал, — за то, чего не сделал. За все те слова, которые я сказал вместо поступков. За все те минуты, которые я отнял у вас своим красноречием, вместо того чтобы просто взять вас за руку и сказать: останемся здесь, вместе, навсегда.

Впрочем, я и это сказал бы красиво. А вы заслуживали не красоты — правды.

Ваш — нет, не ваш, давно не ваш, и в том моя вина —

Д. Рудин.»

Письмо обрывалось. В нижнем углу листа было тёмное пятно — может быть, чернила, а может быть, кровь.

Лежнёв получил это письмо через полтора года, случайным образом, от знакомого дипломата. Он прочёл его один раз, убрал в ящик стола и никому не показал.

Но вечером того же дня жена застала его в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на осенний сад — липы уже пожелтели, и ветер нёс листья через дорожки.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего, — ответил Лежнёв. — Так... вспомнил одного человека.

Он помолчал и прибавил тихо:

— Хороший был человек. Пустой — а хороший.

И больше в тот вечер не произнёс ни слова.

Глава первая. Возвращение

Россия, 1845 год.

Дмитрий Николаевич Рудин возвращался на родину после долгих лет скитаний по Европе. Ему было уже за сорок, волосы его поредели и поседели, но глаза по-прежнему горели тем особенным огнём, который когда-то покорял сердца и умы.

Впрочем, огонь этот давно уже никого не покорял. Рудин устал. Устал от бесконечных споров, от несбывшихся надежд, от собственного красноречия, которое так ни разу не претворилось в дело. Он был одним из тех людей, которые всю жизнь готовятся к чему-то великому — и так никогда этого великого не совершают.

Он ехал в имение своего старого знакомого, Лежнева, который когда-то его недолюбливал, а теперь, в зрелые годы, относился к нему с той снисходительной жалостью, которую успешные люди испытывают к неудачникам.

По дороге карета проезжала через знакомые места. Вот и то самое имение, где он когда-то, много лет назад, провёл несколько месяцев, где влюбился в юную Наталью Ласунскую, где — в решающую минуту — не нашёл в себе мужества бросить всё и уехать с ней.

Он велел остановить карету.

Глава вторая. Имение Ласунских

Имение изменилось. Старый дом обветшал, сад зарос, аллеи, по которым они когда-то гуляли с Натальей, заросли бурьяном.

В доме его встретил старый слуга.

— Госпожа Наталья Алексеевна? — переспросил он. — Они теперь в соседнем имении живут, у мужа. Овдовели в прошлом году, да так там и остались.

Рудин почувствовал, как сжалось сердце. Наталья овдовела. Она снова свободна. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Всё давно кончено, всё давно прошло.

И всё же он поехал к ней.

Глава третья. Встреча

Наталья Алексеевна приняла его в гостиной — простой, скромно обставленной комнате, так непохожей на роскошные залы её матери. Ей было под сорок, но она сохранила ту строгую красоту, которая когда-то поразила его.

— Дмитрий Николаевич, — сказала она ровным голосом. — Вот уж не ожидала.

— Я проезжал мимо, — ответил он, чувствуя себя глупо. — Не мог не заехать.

— Садитесь.

Они сели друг против друга. Между ними был небольшой столик с недопитым чаем.

— Вы мало изменились, — сказал он.

— Неправда, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Я стала старухой. Но вы всегда умели говорить приятное.

— Наталья Алексеевна...

— Не надо, — перебила она. — Я знаю, что вы хотите сказать. Не надо ворошить прошлое.

Но прошлое уже было разворошено — самим его приездом, самим его присутствием в этой комнате.

Глава четвёртая. Разговор

Они проговорили до вечера. Сначала — о пустяках, о знакомых, о том, что изменилось в округе за эти годы. Потом — о её жизни: о муже, добром и скучном человеке, который любил её по-своему; о детях, которые выросли и разъехались; об одиночестве, которое она научилась не бояться.

Потом он рассказал о себе. О скитаниях по Европе, о несбывшихся проектах, о людях, которые сначала верили в него, а потом разочаровывались. О том, как он всё ещё верит, что может сделать что-то важное, — и сам уже не верит в эту веру.

— Вы не изменились, — сказала она. — Всё те же слова, всё те же мечты. А жизнь прошла.

— Я знаю, — ответил он тихо. — Я всё понимаю. Я был глупцом тогда, на берегу пруда. Нужно было взять вас за руку и увезти — куда угодно, хоть на край света. А я испугался.

— Чего вы испугались?

— Ответственности. Обязательств. Того, что придётся перестать быть только собой и стать кем-то для другого человека. Я всегда был эгоистом, Наталья Алексеевна. Красивым, красноречивым эгоистом.

Она долго молчала.

— Я любила вас, — сказала она наконец. — Любила так, как потом уже никого не любила. Муж мой был хорошим человеком, я его уважала, была ему благодарна. Но любви такой больше не было.

— Простите меня.

— Я давно простила. Но знаете что? Может быть, всё и к лучшему. Может быть, если бы мы тогда уехали вместе, я бы разочаровалась в вас ещё сильнее. Может быть, наша любовь была прекрасна именно потому, что осталась несбывшейся.

Глава пятая. Прощание

Он уехал на следующее утро. Она вышла проводить его на крыльцо.

— Куда вы теперь? — спросила она.

— Не знаю. Может быть, во Францию. Там что-то назревает. Может быть, мне удастся наконец принять участие в чём-то настоящем.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Берегите себя, Дмитрий Николаевич.

— Вы тоже, Наталья Алексеевна.

Он сел в карету. Кучер тронул лошадей. Карета покатила по пыльной дороге, и скоро имение скрылось за поворотом.

Больше они не виделись.

Эпилог

Три года спустя, в июне 1848 года, Дмитрий Николаевич Рудин погиб на баррикадах в Париже. Он шёл с красным знаменем в руках, и пуля сразила его на месте. Говорят, последними его словами были: «Наконец-то».

Наталья Алексеевна узнала о его смерти из газет. Она ничего не сказала, только отложила газету и долго смотрела в окно.

Вечером она достала старую шкатулку, где хранила письма и записки — всё, что осталось от той давней любви. Перечитала их, одно за другим. Потом сожгла в камине.

Пепел развеялся, и ничего не осталось — только память, которую она унесла с собой в могилу пятнадцать лет спустя.

Но иногда, в летние вечера, когда солнце садилось за горизонт и тени удлинялись, ей казалось, что она снова слышит его голос — этот прекрасный, волнующий голос, который когда-то обещал ей весь мир.

И она улыбалась — той улыбкой, которую никто не видел.