Лента контента

Рудин упал на парижской баррикаде — так заканчивает Тургенев свой роман. Но что, если пуля лишь задела его, и он очнулся в госпитале на rue Saint-Jacques?

Он лежал на соломенном тюфяке. Левая рука была перевязана грязной тряпицей, сквозь которую проступала бурая кровь. Рядом стонал молодой рабочий с перебитой ногой.

Сестра милосердия подошла к нему.

— Vous êtes Russe? — спросила она.

Рудин кивнул.

— Вам повезло, — сказала она. — Пуля прошла навылет.

Повезло. Странное слово. Он вышел на баррикаду не для того, чтобы ему «повезло». Он вышел, чтобы совершить поступок — один-единственный настоящий поступок в жизни, которая состояла из слов. И даже это не удалось.

«Вот, — подумал он, — вот и вся моя жизнь. Даже умереть героем — и того не сумел».

* * *

Через три недели Рудин вышел из госпиталя. Париж лежал перед ним в июньском зное — разбитый, пришибленный подавлением восстания. На стенах домов были следы пуль, мостовые разворочены.

Рудин побрёл по улице. Денег не было. Паспорт остался в меблированных комнатах, но туда возвращаться было опасно.

Он дошёл до Сены и остановился на мосту. Река текла внизу — мутная, равнодушная.

«Что теперь? — думал он. — Возвращаться в Россию? Наталья давно замужем. Лежнёв выслушает, покачает головой, даст денег и скажет жене: «Видишь, Александра, а я говорил». Вся моя жизнь — одно сплошное куда деваться».

Он шёл по набережной и услышал русскую речь. Два молодых человека в студенческих сюртуках спорили у книжного лотка.

— Прудон прав! — горячился маленький. — Собственность есть кража!

— Это фраза, — возражал высокий. — Красивая фраза. Ты ею мужику землю не дашь.

Рудин остановился. Он узнал самого себя — себя двадцатилетнего — в этом горячем спорщике. Так же горячился он когда-то в кружке Покорского, так же бросал слова, как бросают семена на каменистую почву — щедро, красиво и бесполезно.

Они разговорились. Студенты из Москвы, заставшие революцию. Рудин, сам того не замечая, заговорил. Голос зазвучал с прежней силой. Он говорил о баррикадах, о свободе, о России — и молодые люди слушали, как слушали когда-то в салоне Ласунской.

— Да вы герой! — прошептал Семёнов.

Рудин вздрогнул. Нет. Он не герой. Он опять делает то, что делал всю жизнь — произносит красивые слова. Но он улыбнулся печальной улыбкой:

— Какой я герой. Я просто русский человек, которому некуда было деться.

— Послушайте, — сказал он серьёзно. — Вы молоды, вы верите в слова. Но слова ничего не стоят, если за ними не стоит дело. Я прожил жизнь в словах — и вот, стою нищий, раненый, ненужный. Не повторяйте моей ошибки.

— Но вы вышли на баррикаду! Это ли не дело?

— Нет, — сказал он тихо. — Это было последнее слово.

* * *

Вечером они сидели за бутылкой вина, и Рудин опять говорил — о Гегеле, о кружке Покорского, о странствиях по России — и слушатели были очарованы.

Но среди ночи он проснулся и лежал в темноте. За стеной кричала кошка. За окном шумел дождь.

«Вот и опять я пристроился к чужому теплу, и опять говорю, и опять из этого ничего не выйдет. Через месяц я надоем этим мальчикам, и они попросят меня уйти — куда? — и опять буду скитаться, и никто не будет знать, зачем я живу на свете, и меньше всех — я сам».

«А ведь Наталья могла спасти меня. Если бы я тогда, у Авдюхина пруда, сказал ей «да» вместо «мы должны покориться»... Нет. Я бы и с ней всё испортил. Факел, который поджигает чужие дрова, а сам сгорает впустую».

Он заснул перед рассветом и видел русское поле — широкое, летнее. По полю шла Наталья — молодая, в белом платье, с васильками в руке.

На четвёртый день он объявил, что уезжает в Россию. Что-то тянуло его назад — не к людям, а к земле. Ему захотелось умереть в России — тихо, где-нибудь в степи, под бесконечным небом.

Рязанцев дал денег — молча, не глядя в глаза, как дают нищему, которого уважают. Рудин пожал обоим руки и вышел.

Небо было серое, парижское, чужое. А Рудин шёл по мостовой, и шаги его звучали глухо, как шаги человека, который знает, что дорога никуда не ведёт, — и всё-таки идёт, потому что остановиться ещё страшнее, чем идти.