Лента контента

Рудин упал на парижской баррикаде — так заканчивает Тургенев свой роман. Но что, если пуля лишь задела его, и он очнулся в госпитале на rue Saint-Jacques?

Он лежал на соломенном тюфяке. Левая рука была перевязана грязной тряпицей, сквозь которую проступала бурая кровь. Рядом стонал молодой рабочий с перебитой ногой.

Сестра милосердия подошла к нему.

— Vous êtes Russe? — спросила она.

Рудин кивнул.

— Вам повезло, — сказала она. — Пуля прошла навылет.

Повезло. Странное слово. Он вышел на баррикаду не для того, чтобы ему «повезло». Он вышел, чтобы совершить поступок — один-единственный настоящий поступок в жизни, которая состояла из слов. И даже это не удалось.

«Вот, — подумал он, — вот и вся моя жизнь. Даже умереть героем — и того не сумел».

* * *

Через три недели Рудин вышел из госпиталя. Париж лежал перед ним в июньском зное — разбитый, пришибленный подавлением восстания. На стенах домов были следы пуль, мостовые разворочены.

Рудин побрёл по улице. Денег не было. Паспорт остался в меблированных комнатах, но туда возвращаться было опасно.

Он дошёл до Сены и остановился на мосту. Река текла внизу — мутная, равнодушная.

«Что теперь? — думал он. — Возвращаться в Россию? Наталья давно замужем. Лежнёв выслушает, покачает головой, даст денег и скажет жене: «Видишь, Александра, а я говорил». Вся моя жизнь — одно сплошное куда деваться».

Он шёл по набережной и услышал русскую речь. Два молодых человека в студенческих сюртуках спорили у книжного лотка.

— Прудон прав! — горячился маленький. — Собственность есть кража!

— Это фраза, — возражал высокий. — Красивая фраза. Ты ею мужику землю не дашь.

Рудин остановился. Он узнал самого себя — себя двадцатилетнего — в этом горячем спорщике. Так же горячился он когда-то в кружке Покорского, так же бросал слова, как бросают семена на каменистую почву — щедро, красиво и бесполезно.

Они разговорились. Студенты из Москвы, заставшие революцию. Рудин, сам того не замечая, заговорил. Голос зазвучал с прежней силой. Он говорил о баррикадах, о свободе, о России — и молодые люди слушали, как слушали когда-то в салоне Ласунской.

— Да вы герой! — прошептал Семёнов.

Рудин вздрогнул. Нет. Он не герой. Он опять делает то, что делал всю жизнь — произносит красивые слова. Но он улыбнулся печальной улыбкой:

— Какой я герой. Я просто русский человек, которому некуда было деться.

— Послушайте, — сказал он серьёзно. — Вы молоды, вы верите в слова. Но слова ничего не стоят, если за ними не стоит дело. Я прожил жизнь в словах — и вот, стою нищий, раненый, ненужный. Не повторяйте моей ошибки.

— Но вы вышли на баррикаду! Это ли не дело?

— Нет, — сказал он тихо. — Это было последнее слово.

* * *

Вечером они сидели за бутылкой вина, и Рудин опять говорил — о Гегеле, о кружке Покорского, о странствиях по России — и слушатели были очарованы.

Но среди ночи он проснулся и лежал в темноте. За стеной кричала кошка. За окном шумел дождь.

«Вот и опять я пристроился к чужому теплу, и опять говорю, и опять из этого ничего не выйдет. Через месяц я надоем этим мальчикам, и они попросят меня уйти — куда? — и опять буду скитаться, и никто не будет знать, зачем я живу на свете, и меньше всех — я сам».

«А ведь Наталья могла спасти меня. Если бы я тогда, у Авдюхина пруда, сказал ей «да» вместо «мы должны покориться»... Нет. Я бы и с ней всё испортил. Факел, который поджигает чужие дрова, а сам сгорает впустую».

Он заснул перед рассветом и видел русское поле — широкое, летнее. По полю шла Наталья — молодая, в белом платье, с васильками в руке.

На четвёртый день он объявил, что уезжает в Россию. Что-то тянуло его назад — не к людям, а к земле. Ему захотелось умереть в России — тихо, где-нибудь в степи, под бесконечным небом.

Рязанцев дал денег — молча, не глядя в глаза, как дают нищему, которого уважают. Рудин пожал обоим руки и вышел.

Небо было серое, парижское, чужое. А Рудин шёл по мостовой, и шаги его звучали глухо, как шаги человека, который знает, что дорога никуда не ведёт, — и всё-таки идёт, потому что остановиться ещё страшнее, чем идти.

В кармане убитого на парижской баррикаде Дмитрия Рудина нашли письмо, которое он не успел отправить. Оно было адресовано в Россию, без имени получателя, но тот, кто знал Рудина, понял бы, кому оно предназначалось.

«Милостивая государыня, — начиналось оно неровным, торопливым почерком, — я пишу вам, не зная, дойдёт ли это письмо, и не смея надеяться, что вы пожелаете его прочесть. Но есть минуты, когда человек обязан говорить — не потому что его слушают, а потому что молчание становится ложью.

Вы помните наш последний разговор у пруда? Я помню его каждый день. Каждое ваше слово, каждое движение ваших губ, когда вы сказали мне то, что я заслужил услышать. Вы были правы — во всём были правы. Я был человеком слов, и только слов. Я говорил о жертве, не умея жертвовать; я говорил о любви, не умея любить; я звал к подвигу, боясь самого простого поступка.

Теперь я в Париже. Здесь, на улице Фобур-Сент-Антуан, строят баррикады. Рабочие, студенты, какие-то старики с безумными глазами — все тащат камни, доски, опрокинутые экипажи. Я стою среди них и думаю: вот наконец тот час, когда слово может стать делом. Или — когда можно, по крайней мере, умереть за слово.

Но я обманываю себя. И здесь, у этой баррикады, я обманываю себя. Я пришёл сюда не из убеждений — о, какое пустое, какое ненавистное мне теперь это слово! — я пришёл сюда потому, что мне больше некуда идти. Россия меня не приняла — нет, скажу точнее: я сам не дал ей себя принять. Я оттолкнул каждую протянутую мне руку, начиная с вашей. Я слишком долго считал себя выше обстоятельств, чтобы заметить, как обстоятельства раздавили меня.

Вчера вечером, перед тем как лечь спать на голом полу мансарды, я разговаривал с одним французом — рабочим с фабрики, Жаком. Он показал мне свои руки — чёрные, в ожогах, с обломанными ногтями. «Вот мои убеждения, — сказал он. — Вот моя философия.» И засмеялся. И в этом смехе было больше правды, чем во всех моих речах, вместе взятых, за всю мою жизнь.

Я подумал тогда о Лежнёве. Он ведь тоже всегда это знал. Он знал, что я пустой, и всё-таки — помните? — он поднял за меня бокал на прощальном обеде. «За Рудина!» — сказал он. Я заплакал тогда, как ребёнок. Потому что он жалел меня — а я не вынес жалости. Она была хуже презрения.

Теперь, когда я пишу эти строки, за окном слышна стрельба. Завтра, может быть, сегодня к ночи, солдаты двинутся на баррикады. Жак точит штык. Студент, имени которого я не запомнил, читает вслух стихи — кажется, Беранже. Я сижу и пишу вам.

Вы спросите — зачем? Чего я хочу? Прощения? Нет. Я не имею права просить прощения у вас, потому что я не сделал вам зла. Я сделал хуже — я ничего не сделал. Я не воспользовался тем счастьем, которое вы мне предлагали, — и это хуже любого преступления.

Я хочу только одного: чтобы вы знали, что в последнюю свою ночь я думал о вас. Не о России, не о человечестве, не о прогрессе — обо всём том, о чём я так красноречиво распространялся в гостиных. Я думал о вас, о вашем лице, о вашем голосе, о том вечере у Дарьи Михайловны, когда вы впервые посмотрели на меня так, как будто я стоил чего-то.

Может быть, я и стоил — тогда, в ту минуту, под вашим взглядом. Но минута прошла, а я не сумел за ней удержаться.

Знаете, что самое страшное? Я и сейчас красноречив. Я пишу вам — и сам слышу, как хорошо это звучит. И это красноречие — мой крест, моё проклятие. Я не могу быть простым. Я не могу сказать просто: «Наталья, я любил вас и погубил всё.» Нет, мне нужно обставить это словами, завернуть в периоды, придать благородство тому, что было всего лишь малодушием.

Но пусть так. Пусть хотя бы эти последние слова будут красивы. Ведь больше от меня ничего не останется.

Завтра на баррикаде я буду стоять с красным знаменем — мне его дал Жак. Он думает, что я герой. Они все здесь так думают — русский, приехавший умирать за французскую свободу. А я — просто человек, которому некуда больше деться. Который растратил себя по мелочам, раздарил себя пустякам и остался ни с чем.

Когда Лежнёв узнает о моей гибели — а он узнает, я уверен, — он, может быть, ещё раз поднимет за меня бокал. И скажет что-нибудь хорошее. Он добрый человек, Лежнёв. Он лучше меня — в тысячу раз лучше. Потому что он умеет жить, а я умел только говорить о жизни.

Стрельба приближается. Жак погасил свечу — говорит, что огонь виден с улицы. Я дописываю при лунном свете, и буквы выходят криво.

Простите меня. Не за то, что я сделал, — за то, чего не сделал. За все те слова, которые я сказал вместо поступков. За все те минуты, которые я отнял у вас своим красноречием, вместо того чтобы просто взять вас за руку и сказать: останемся здесь, вместе, навсегда.

Впрочем, я и это сказал бы красиво. А вы заслуживали не красоты — правды.

Ваш — нет, не ваш, давно не ваш, и в том моя вина —

Д. Рудин.»

Письмо обрывалось. В нижнем углу листа было тёмное пятно — может быть, чернила, а может быть, кровь.

Лежнёв получил это письмо через полтора года, случайным образом, от знакомого дипломата. Он прочёл его один раз, убрал в ящик стола и никому не показал.

Но вечером того же дня жена застала его в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на осенний сад — липы уже пожелтели, и ветер нёс листья через дорожки.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего, — ответил Лежнёв. — Так... вспомнил одного человека.

Он помолчал и прибавил тихо:

— Хороший был человек. Пустой — а хороший.

И больше в тот вечер не произнёс ни слова.

Глава первая. Возвращение

Россия, 1845 год.

Дмитрий Николаевич Рудин возвращался на родину после долгих лет скитаний по Европе. Ему было уже за сорок, волосы его поредели и поседели, но глаза по-прежнему горели тем особенным огнём, который когда-то покорял сердца и умы.

Впрочем, огонь этот давно уже никого не покорял. Рудин устал. Устал от бесконечных споров, от несбывшихся надежд, от собственного красноречия, которое так ни разу не претворилось в дело. Он был одним из тех людей, которые всю жизнь готовятся к чему-то великому — и так никогда этого великого не совершают.

Он ехал в имение своего старого знакомого, Лежнева, который когда-то его недолюбливал, а теперь, в зрелые годы, относился к нему с той снисходительной жалостью, которую успешные люди испытывают к неудачникам.

По дороге карета проезжала через знакомые места. Вот и то самое имение, где он когда-то, много лет назад, провёл несколько месяцев, где влюбился в юную Наталью Ласунскую, где — в решающую минуту — не нашёл в себе мужества бросить всё и уехать с ней.

Он велел остановить карету.

Глава вторая. Имение Ласунских

Имение изменилось. Старый дом обветшал, сад зарос, аллеи, по которым они когда-то гуляли с Натальей, заросли бурьяном.

В доме его встретил старый слуга.

— Госпожа Наталья Алексеевна? — переспросил он. — Они теперь в соседнем имении живут, у мужа. Овдовели в прошлом году, да так там и остались.

Рудин почувствовал, как сжалось сердце. Наталья овдовела. Она снова свободна. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Всё давно кончено, всё давно прошло.

И всё же он поехал к ней.

Глава третья. Встреча

Наталья Алексеевна приняла его в гостиной — простой, скромно обставленной комнате, так непохожей на роскошные залы её матери. Ей было под сорок, но она сохранила ту строгую красоту, которая когда-то поразила его.

— Дмитрий Николаевич, — сказала она ровным голосом. — Вот уж не ожидала.

— Я проезжал мимо, — ответил он, чувствуя себя глупо. — Не мог не заехать.

— Садитесь.

Они сели друг против друга. Между ними был небольшой столик с недопитым чаем.

— Вы мало изменились, — сказал он.

— Неправда, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Я стала старухой. Но вы всегда умели говорить приятное.

— Наталья Алексеевна...

— Не надо, — перебила она. — Я знаю, что вы хотите сказать. Не надо ворошить прошлое.

Но прошлое уже было разворошено — самим его приездом, самим его присутствием в этой комнате.

Глава четвёртая. Разговор

Они проговорили до вечера. Сначала — о пустяках, о знакомых, о том, что изменилось в округе за эти годы. Потом — о её жизни: о муже, добром и скучном человеке, который любил её по-своему; о детях, которые выросли и разъехались; об одиночестве, которое она научилась не бояться.

Потом он рассказал о себе. О скитаниях по Европе, о несбывшихся проектах, о людях, которые сначала верили в него, а потом разочаровывались. О том, как он всё ещё верит, что может сделать что-то важное, — и сам уже не верит в эту веру.

— Вы не изменились, — сказала она. — Всё те же слова, всё те же мечты. А жизнь прошла.

— Я знаю, — ответил он тихо. — Я всё понимаю. Я был глупцом тогда, на берегу пруда. Нужно было взять вас за руку и увезти — куда угодно, хоть на край света. А я испугался.

— Чего вы испугались?

— Ответственности. Обязательств. Того, что придётся перестать быть только собой и стать кем-то для другого человека. Я всегда был эгоистом, Наталья Алексеевна. Красивым, красноречивым эгоистом.

Она долго молчала.

— Я любила вас, — сказала она наконец. — Любила так, как потом уже никого не любила. Муж мой был хорошим человеком, я его уважала, была ему благодарна. Но любви такой больше не было.

— Простите меня.

— Я давно простила. Но знаете что? Может быть, всё и к лучшему. Может быть, если бы мы тогда уехали вместе, я бы разочаровалась в вас ещё сильнее. Может быть, наша любовь была прекрасна именно потому, что осталась несбывшейся.

Глава пятая. Прощание

Он уехал на следующее утро. Она вышла проводить его на крыльцо.

— Куда вы теперь? — спросила она.

— Не знаю. Может быть, во Францию. Там что-то назревает. Может быть, мне удастся наконец принять участие в чём-то настоящем.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Берегите себя, Дмитрий Николаевич.

— Вы тоже, Наталья Алексеевна.

Он сел в карету. Кучер тронул лошадей. Карета покатила по пыльной дороге, и скоро имение скрылось за поворотом.

Больше они не виделись.

Эпилог

Три года спустя, в июне 1848 года, Дмитрий Николаевич Рудин погиб на баррикадах в Париже. Он шёл с красным знаменем в руках, и пуля сразила его на месте. Говорят, последними его словами были: «Наконец-то».

Наталья Алексеевна узнала о его смерти из газет. Она ничего не сказала, только отложила газету и долго смотрела в окно.

Вечером она достала старую шкатулку, где хранила письма и записки — всё, что осталось от той давней любви. Перечитала их, одно за другим. Потом сожгла в камине.

Пепел развеялся, и ничего не осталось — только память, которую она унесла с собой в могилу пятнадцать лет спустя.

Но иногда, в летние вечера, когда солнце садилось за горизонт и тени удлинялись, ей казалось, что она снова слышит его голос — этот прекрасный, волнующий голос, который когда-то обещал ей весь мир.

И она улыбалась — той улыбкой, которую никто не видел.