Лента контента

Князь Верейский увёз молодую жену в своё подмосковное имение в тот же вечер. Карета покачивалась на рытвинах, и Марья Кириловна сидела в углу, не шевелясь, точно неживая. Старый князь дремал напротив, и голова его в напудренном парике моталась из стороны в сторону при каждом толчке.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в церкви, когда она в последний раз посмотрела на дорогу, по которой мог бы приехать Дубровский, — и дорога была пуста.

Теперь всё было кончено. Она была княгиней Верейской.

Подмосковное имение встретило их тишиною и запустением. Дом был велик, но холоден; прислуга — стара и нелюбопытна. Князь Верейский, утомлённый дорогою, удалился в свои покои, а Марью Кириловну горничная проводила в спальню с высокими потолками и тяжёлыми зелёными шторами, за которыми, казалось, навсегда застыла ночь.

Она легла, не раздеваясь, и долго лежала без сна, глядя в темноту. Где-то далеко выла собака. Ветер шумел в старых липах. Из всех звуков мира до неё доходили теперь только эти два — вой и шум, — и она подумала, что так, вероятно, будет всегда.

***

Прошёл месяц, другой, третий. Жизнь в имении Верейского текла однообразно и тихо, как вода в заросшем пруду. Князь был стар и болен; по утрам он сидел в кресле у окна, закутанный в шаль, и читал французские газеты, которые приходили с опозданием в три недели. После обеда он спал. По вечерам играл в карты с приживалом Антоном Пафнутьичем, который был столь же стар и столь же бесполезен, как и сам князь.

Марья Кириловна была предоставлена самой себе. Она гуляла по саду, читала, играла на клавикордах. Князь не требовал от неё ничего, кроме присутствия за обедом, и даже за обедом почти не говорил с нею, обращая свои замечания к Антону Пафнутьичу, который на всё отвечал: «Точно так-с, ваше сиятельство».

Иногда по ночам ей снился Дубровский. Он являлся ей не разбойником — не с пистолетами и не верхом, — а таким, каким был в первый раз: молодым учителем-французом с тёмными глазами и тихим голосом. Он стоял у доски и объяснял что-то, а она не слышала слов, только смотрела на его руки, и сердце у неё стучало так громко, что она боялась — он услышит.

Просыпаясь, она долго не могла понять, где она, и когда понимала — не плакала, только закрывала глаза и старалась вернуться в сон. Но сон не возвращался.

***

В начале октября до имения дошли слухи, что разбойничья шайка Дубровского рассеяна, а сам он скрылся за границу. Марья Кириловна узнала об этом от горничной Палашки, которая услышала от кучера, который слышал на постоялом дворе.

— Говорят, барыня, во Францию уехал, — шептала Палашка, расчёсывая ей волосы. — Или в Швейцарию. Там, говорят, горы такие, что на них снег лежит даже летом.

Марья Кириловна ничего не ответила. Только рука её, лежавшая на столе, чуть дрогнула.

В ту же ночь она впервые за долгое время написала письмо. Адресовано оно было няне, в Кистенёвку, — единственному человеку из прежней жизни, с которым она ещё имела связь. Но в письме не было ни слова о Дубровском. Она писала о погоде, о саде, о том, что в имении Верейского хорошие яблони. Она писала о пустяках, потому что о главном писать было нельзя.

***

Перемена случилась в ноябре.

Князь Верейский, простудившись на охоте, слёг и больше уже не встал. Доктор, вызванный из Москвы, осмотрел больного и сказал Марье Кириловне, отведя её в сторону:

— Княгиня, я не стану вас обманывать. Князю осталось недолго. Лёгкие его в самом дурном состоянии.

Марья Кириловна выслушала это спокойно. Она не желала князю смерти, но и жизни его не желала — она вообще ничего уже не желала, кроме, может быть, тишины.

Князь умер в декабре, тихо, ночью, не разбудив никого. Утром камердинер нашёл его в постели, уже холодного, с раскрытой книгою на груди. Это был томик Вольтера.

Марья Кириловна стала вдовою на двадцатом году жизни.

Наследство было значительное: имение подмосковное, дом в Петербурге, деньги в ломбарде. Но всё это не занимало её. Она осталась в имении, отказалась от света и жила так тихо, что соседи почти забыли о её существовании.

Так прошёл год.

***

В сентябре следующего года Марья Кириловна получила письмо.

Оно пришло из Парижа, без обратного адреса, написанное по-французски мелким, твёрдым почерком. Она развернула его и прочла:

«Я знаю, что не имею права писать Вам. Вы дали слово, и Вы его сдержали, — это я виноват, что опоздал. Но я должен сказать Вам одно: я жив, и я помню каждый день, каждый час, проведённый подле Вас. Если эти строки причинят Вам боль — простите и забудьте. Если же нет — не отвечайте, но знайте, что в Париже, на улице Риволи, в доме под номером сорок семь, живёт человек, который думает о Вас каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, закрывая глаза. В.Д.»

Марья Кириловна прочла письмо, сложила его, положила в шкатулку и заперла на ключ. Потом села к окну и долго смотрела в сад, где жёлтые листья падали на дорожки.

Она не ответила.

Но через три дня она вызвала управляющего и объявила ему, что едет в Москву.

***

В Москве она провела зиму. Жила замкнуто, в свет не выезжала, принимала только старую тётку Анну Савишну и двух-трёх знакомых дам. Весной она объявила тётке, что намерена ехать за границу.

— За границу? — изумилась Анна Савишна. — Помилуй, душенька, зачем? Что тебе там делать?

— Я хочу видеть Италию, тётушка, — сказала Марья Кириловна.

— Италию! — Анна Савишна всплеснула руками. — Да что тебе Италия? Там жарко и воры.

Но Марья Кириловна была тверда, и в мае она уехала.

Она ехала в Италию, и путь её лежал через Париж.

В Париже она остановилась на три дня. Или на четыре. Или на неделю — она сама ещё не знала. Она поселилась в маленькой гостинице на левом берегу Сены и первые два дня не выходила из номера. На третий день она взяла фиакр и велела ехать на улицу Риволи.

Дом номер сорок семь оказался обыкновенным парижским домом с серым фасадом и узкими окнами. Марья Кириловна сидела в фиакре и смотрела на окна. Она не знала, на каком этаже он живёт. Она не знала, дома ли он. Она не знала, зачем приехала.

Она велела ехать назад.

На следующий день она снова поехала на улицу Риволи. И снова сидела в фиакре, и снова смотрела на окна. И снова уехала.

На третий день, когда фиакр в который раз остановился у дома номер сорок семь, дверь подъезда отворилась, и вышел человек.

Он был в тёмном сюртуке и шляпе. Он похудел. Волосы его были длиннее, чем она помнила. Но походка была та же — лёгкая, решительная, — и когда он обернулся, потому что уронил перчатку, она увидела его лицо и узнала бы его из тысячи.

Он поднял перчатку. Выпрямился. Посмотрел в сторону фиакра.

Их глаза встретились.

Фиакр тронулся. Марья Кириловна откинулась на подушки. Сердце её стучало так, как стучало когда-то, давно, в другой жизни, когда молодой учитель-француз стоял у доски и объяснял что-то, а она не слышала слов.

За спиной раздались быстрые шаги.

— Arrêtez! — крикнул кто-то. — Остановитесь!

И фиакр остановился.

Но что было дальше — о том история умалчивает, ибо жизнь человеческая не всегда укладывается в роман, а иные главы пишутся не чернилами, а тишиною.

В кармане убитого на парижской баррикаде Дмитрия Рудина нашли письмо, которое он не успел отправить. Оно было адресовано в Россию, без имени получателя, но тот, кто знал Рудина, понял бы, кому оно предназначалось.

«Милостивая государыня, — начиналось оно неровным, торопливым почерком, — я пишу вам, не зная, дойдёт ли это письмо, и не смея надеяться, что вы пожелаете его прочесть. Но есть минуты, когда человек обязан говорить — не потому что его слушают, а потому что молчание становится ложью.

Вы помните наш последний разговор у пруда? Я помню его каждый день. Каждое ваше слово, каждое движение ваших губ, когда вы сказали мне то, что я заслужил услышать. Вы были правы — во всём были правы. Я был человеком слов, и только слов. Я говорил о жертве, не умея жертвовать; я говорил о любви, не умея любить; я звал к подвигу, боясь самого простого поступка.

Теперь я в Париже. Здесь, на улице Фобур-Сент-Антуан, строят баррикады. Рабочие, студенты, какие-то старики с безумными глазами — все тащат камни, доски, опрокинутые экипажи. Я стою среди них и думаю: вот наконец тот час, когда слово может стать делом. Или — когда можно, по крайней мере, умереть за слово.

Но я обманываю себя. И здесь, у этой баррикады, я обманываю себя. Я пришёл сюда не из убеждений — о, какое пустое, какое ненавистное мне теперь это слово! — я пришёл сюда потому, что мне больше некуда идти. Россия меня не приняла — нет, скажу точнее: я сам не дал ей себя принять. Я оттолкнул каждую протянутую мне руку, начиная с вашей. Я слишком долго считал себя выше обстоятельств, чтобы заметить, как обстоятельства раздавили меня.

Вчера вечером, перед тем как лечь спать на голом полу мансарды, я разговаривал с одним французом — рабочим с фабрики, Жаком. Он показал мне свои руки — чёрные, в ожогах, с обломанными ногтями. «Вот мои убеждения, — сказал он. — Вот моя философия.» И засмеялся. И в этом смехе было больше правды, чем во всех моих речах, вместе взятых, за всю мою жизнь.

Я подумал тогда о Лежнёве. Он ведь тоже всегда это знал. Он знал, что я пустой, и всё-таки — помните? — он поднял за меня бокал на прощальном обеде. «За Рудина!» — сказал он. Я заплакал тогда, как ребёнок. Потому что он жалел меня — а я не вынес жалости. Она была хуже презрения.

Теперь, когда я пишу эти строки, за окном слышна стрельба. Завтра, может быть, сегодня к ночи, солдаты двинутся на баррикады. Жак точит штык. Студент, имени которого я не запомнил, читает вслух стихи — кажется, Беранже. Я сижу и пишу вам.

Вы спросите — зачем? Чего я хочу? Прощения? Нет. Я не имею права просить прощения у вас, потому что я не сделал вам зла. Я сделал хуже — я ничего не сделал. Я не воспользовался тем счастьем, которое вы мне предлагали, — и это хуже любого преступления.

Я хочу только одного: чтобы вы знали, что в последнюю свою ночь я думал о вас. Не о России, не о человечестве, не о прогрессе — обо всём том, о чём я так красноречиво распространялся в гостиных. Я думал о вас, о вашем лице, о вашем голосе, о том вечере у Дарьи Михайловны, когда вы впервые посмотрели на меня так, как будто я стоил чего-то.

Может быть, я и стоил — тогда, в ту минуту, под вашим взглядом. Но минута прошла, а я не сумел за ней удержаться.

Знаете, что самое страшное? Я и сейчас красноречив. Я пишу вам — и сам слышу, как хорошо это звучит. И это красноречие — мой крест, моё проклятие. Я не могу быть простым. Я не могу сказать просто: «Наталья, я любил вас и погубил всё.» Нет, мне нужно обставить это словами, завернуть в периоды, придать благородство тому, что было всего лишь малодушием.

Но пусть так. Пусть хотя бы эти последние слова будут красивы. Ведь больше от меня ничего не останется.

Завтра на баррикаде я буду стоять с красным знаменем — мне его дал Жак. Он думает, что я герой. Они все здесь так думают — русский, приехавший умирать за французскую свободу. А я — просто человек, которому некуда больше деться. Который растратил себя по мелочам, раздарил себя пустякам и остался ни с чем.

Когда Лежнёв узнает о моей гибели — а он узнает, я уверен, — он, может быть, ещё раз поднимет за меня бокал. И скажет что-нибудь хорошее. Он добрый человек, Лежнёв. Он лучше меня — в тысячу раз лучше. Потому что он умеет жить, а я умел только говорить о жизни.

Стрельба приближается. Жак погасил свечу — говорит, что огонь виден с улицы. Я дописываю при лунном свете, и буквы выходят криво.

Простите меня. Не за то, что я сделал, — за то, чего не сделал. За все те слова, которые я сказал вместо поступков. За все те минуты, которые я отнял у вас своим красноречием, вместо того чтобы просто взять вас за руку и сказать: останемся здесь, вместе, навсегда.

Впрочем, я и это сказал бы красиво. А вы заслуживали не красоты — правды.

Ваш — нет, не ваш, давно не ваш, и в том моя вина —

Д. Рудин.»

Письмо обрывалось. В нижнем углу листа было тёмное пятно — может быть, чернила, а может быть, кровь.

Лежнёв получил это письмо через полтора года, случайным образом, от знакомого дипломата. Он прочёл его один раз, убрал в ящик стола и никому не показал.

Но вечером того же дня жена застала его в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на осенний сад — липы уже пожелтели, и ветер нёс листья через дорожки.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего, — ответил Лежнёв. — Так... вспомнил одного человека.

Он помолчал и прибавил тихо:

— Хороший был человек. Пустой — а хороший.

И больше в тот вечер не произнёс ни слова.