Прошло три года после гибели Анны. Алексей Кириллович Вронский вернулся с Балкан — израненный, постаревший, с сединой в висках, которой прежде не было. Война не убила его, хотя он искал смерти в каждом сражении. Пули обходили его стороной, словно насмехаясь над его желанием умереть.
Он поселился в Москве, в меблированных комнатах на Арбате, не желая видеть никого из прежних знакомых. Дни проходили в странном оцепенении — он читал газеты, курил, смотрел в окно на проходящих мимо людей и думал об Анне. Всегда об Анне.
Однажды утром лакей принёс ему пакет.
— От Каренина, — сказал он.
Вронский вздрогнул. Алексей Александрович Каренин — последний человек на свете, от которого он ждал писем. После гибели Анны они не виделись ни разу. Каренин забрал маленькую Аню к себе и воспитывал её вместе с Серёжей, а Вронский не имел ни права, ни сил требовать свою дочь.
Он распечатал пакет. Внутри было короткое письмо и ещё один конверт — пожелтевший, надписанный знакомым почерком.
«Граф, — писал Каренин. — Разбирая бумаги покойной жены, я нашёл это письмо, адресованное вам. Оно не было отправлено. Полагаю, вы имеете право его прочесть. А.К.»
Вронский долго смотрел на конверт, не решаясь открыть. Потом — открыл.
* * *
«Алексей, — писала Анна, — я пишу тебе это письмо, зная, что никогда не отправлю его. Но мне нужно сказать тебе то, чего я никогда не говорила вслух.
Ты думаешь, что я несчастна из-за тебя. Это неправда. Я несчастна из-за себя — из-за того, что не умею быть счастливой. Ты дал мне всё, что мог дать мужчина: любовь, страсть, преданность. А я всё время чего-то требовала ещё — доказательств, клятв, жертв.
Я ревновала тебя к каждой женщине, к каждому твоему занятию, к каждой минуте, проведённой без меня. Я хотела владеть тобою безраздельно, как не может один человек владеть другим. И чем больше ты давал, тем больше я хотела.
Это болезнь, Алексей. Я понимаю это теперь, когда уже поздно.
Серёжа меня не помнит — или помнит только плохое. Маленькая Аня вырастет и будет стыдиться матери. Общество меня отвергло, и поделом — я нарушила его законы, а они жестоки к нарушителям.
Но хуже всего то, что я разрушила нас с тобою. Нашу любовь, которая была настоящей, единственной, неповторимой. Я превратила её в муку, в борьбу, в бесконечные сцены и примирения.
Прости меня, если можешь. Не за то, что я любила тебя — за это прощать не надо. А за то, что не умела любить правильно. Без страха, без требований, без попыток удержать то, что удержать невозможно.
Ты будешь жить дальше. Я знаю, ты сейчас думаешь, что не сможешь, но сможешь. Ты молод, ты красив, ты создан для жизни, а не для смерти. Найди себе женщину, которая будет любить тебя спокойно и мудро, как я не умела. Женись на ней. Имей детей. Будь счастлив.
Я буду рада за тебя — если там, куда я ухожу, можно радоваться.
Твоя Анна.»
* * *
Вронский прочёл письмо трижды. Потом отложил его и долго сидел неподвижно, глядя в пустоту.
Он думал о том, как часто они ссорились — из-за пустяков, из-за ничего. Как она плакала, как он уходил, хлопнув дверью, как возвращался и просил прощения, как она прощала — и всё начиналось сначала.
Он думал о том, как мало они были счастливы — по-настоящему счастливы, без страха и ревности. Может быть, первые месяцы в Италии. Может быть, несколько недель в деревне. А потом — только боль, только борьба, только медленное умирание того, что было между ними.
И он думал о том, что она просила его жить — а он три года искал смерти.
* * *
На следующий день Вронский написал Каренину.
«Алексей Александрович, — писал он, — благодарю вас за письмо. Я знаю, что вы ненавидите меня, и вы правы. Но я прошу вас об одной милости: позвольте мне иногда видеть Аню. Я не буду требовать прав на неё. Я только хочу знать, что она здорова и счастлива.
Если вы откажете — я пойму. Но если вы когда-нибудь сочтёте возможным... я буду ждать. А.В.»
Ответ пришёл через неделю.
«Граф, — писал Каренин, — я давно простил вас. Это было нелегко, но Господь помог мне. Анна Алексеевна растёт умной и доброй девочкой. Она похожа на мать — теми же глазами, тою же улыбкой. Приезжайте в воскресенье к чаю. А.К.»
* * *
Вронский поехал. Он боялся этой встречи — боялся увидеть в маленьком лице черты Анны, боялся, что девочка отвернётся от него, как от чужого, боялся, что не выдержит и расплачется.
Но Аня встретила его без страха. Она была похожа на мать — да, теми же глазами, тою же улыбкой — но в ней не было той тревоги, того внутреннего надлома, который чувствовался в Анне с первых дней их знакомства.
— Вы мой папа? — спросила она прямо.
Вронский посмотрел на Каренина. Тот кивнул.
— Да, — сказал Вронский. — Я твой папа.
— А почему вы раньше не приходили?
— Я... был на войне. Далеко.
— А теперь будете приходить?
— Буду. Если позволят.
Аня посмотрела на Каренина — строго, по-взрослому.
— Дядя Алексей, вы позволите?
Каренин улыбнулся — странной, неловкой улыбкой человека, разучившегося улыбаться.
— Позволю.
* * *
Вронский стал приходить каждое воскресенье. Он рассказывал Ане сказки, учил её ездить верхом, привозил подарки из-за границы. Она называла его «папа Алексей», а Каренина — «дядя Алексей», и оба они — бывшие враги — сидели рядом за чайным столом и смотрели, как она смеётся.
Однажды Серёжа — уже юноша, студент университета — спросил Вронского:
— Вы любили мою мать?
— Да, — сказал Вронский. — Очень.
— Почему же вы не спасли её?
Вронский долго молчал.
— Потому что не знал как. Потому что был слишком молод. Потому что думал, что любви достаточно. А любви никогда не достаточно — нужно ещё терпение, и мудрость, и умение прощать. Этому я научился слишком поздно.
Серёжа кивнул.
— Я тоже её любил. И я тоже не смог её спасти. Мне было восемь лет, но я до сих пор чувствую себя виноватым.
— Не надо, — сказал Вронский. — Ты ни в чём не виноват. И я, наверное, тоже — хотя мне трудно в это поверить. Виноваты... обстоятельства. Общество. Законы, которые заставляют людей лгать и страдать. Но не ты и не я.
Они помолчали. Потом Серёжа протянул руку.
— Я рад, что вы приходите к Ане. Ей это нужно.
Вронский пожал его руку.
— Спасибо.
* * *
Прошли годы. Аня выросла, вышла замуж за хорошего человека, родила детей. Вронский — постаревший, поседевший, но всё ещё красивый — качал на коленях внуков и рассказывал им о женщине, которую любил когда-то давно.
— Она была красивая? — спрашивали дети.
— Очень.
— А добрая?
— Да. Только несчастная.
— Почему несчастная?
Вронский смотрел в окно, за которым шёл снег — белый, чистый, равнодушный.
— Потому что не умела быть счастливой. Но она научила меня — научила тем письмом, которое написала и не отправила. И теперь я счастлив — за неё, вместо неё, благодаря ей.
Дети не понимали. Но это было неважно.
Важно было только то, что Анна — давно умершая, давно истлевшая — всё ещё жила в этих детях, в этом доме, в памяти людей, которые её любили.
И это, пожалуй, было лучшим бессмертием, на какое может надеяться человек.
Загрузка комментариев...