Лента контента

Над прудом качается ива,
качается, словно во сне,
и месяц рогами пугливо
крадется к моей стороне.

А я загрустил, как когда-то,
когда уходил со двора,
и мать целовала помято,
и плакала ночь до утра.

Стоит, серебрится осока,
шуршит над водой камыша,
и где-то поет одиноко
гармошка — и стынет душа.

Я знаю — не сбудется, поздно,
не выпрямить этих годов.
Луна по воде, как извозчик,
проехала — и в никуда.

Эх, конь мой ты пегий, гнедой,
куда мы с тобою пойдем?
В село, где над крышей березовой
синий стелется дым?

Там бабка прядет у окошка,
там кот на печи задремал,
там пес по овражной дорожке
давно меня ждать перестал.

А я-то все помню, я знаю,
какая там горечь полей,
какая стоит, разливная,
тоска по родимой золе.

И как у плетня под рябиной
жует молоко лебеда,
и как над избою старинной
плывут, не спеша, провода.

Над прудом качается ива,
а я ей шепчу — погоди,
еще постою торопливо
и снова — куда-то — иди.

И снова — куда-то — броди,
и снова — куда-то — лети.
Над прудом качается ива.
А мне и не жаль уходить.

Погаснет последняя зорька,
и в поле, где стелется рожь,
уляжется сонная горка,
и ты по тропинке пойдешь.

И кто-то — не я, а похожий —
оглянется, чуть погодя.
И месяц подкрадется, божий,
рогами по краю плетня.

Письмо из петли

Я написал бы матери письмо,
Да почерк мой дрожит, как лист осины.
В гостинице — чужое полотно
На стенах, пахнущих бензином.

Здесь потолок — как крышка гроба, низок,
И лампа еле тлеет, словно совесть.
На столике — недопитый «Нарзан»
И хлебный мякиш — скатанная повесть.

Я прожил жизнь, как песню — наугад,
Бросая строки в темноту, как зёрна.
Но ни одно зерно не дало сад,
А только сорняки — упрямо, спорно.

Мне говорили: «Ты — поэт, ты — свет».
Я улыбался, прятал руки в брюки.
А свет давно погас. И в тридцать лет
Остались только пальцы. И разлуки.

Мне снится Русь — берёзовый покой,
Овраги, где кукушка мерит время.
Но я проснусь — и надо мной рекой
Течёт чужое городское бремя.

Простите все, кого я не любил
Так, как хотел — открыто, без оглядки.
Простите все, кого я позабыл,
Когда менял вино на опечатки.

Письмо не дописал. Но это — всё.
Рука устала. Ночь густа, как патока.
Мне кажется, что кто-то всё же шлёт
Мне свет — оттуда, из рязанской слякоти.

Берёзовый плач

Не жалею, не зову, не стражду,
Всё пройдёт, как дым над головой.
Только сердце просит — дайте каждому
Вечер тихий, ласковый, родной.

За околицей звенят осины,
Месяц выплыл — тонкий, золотой.
И берёзы, словно именины,
Правят тихо — белою корой.

Я стою у старого колодца,
Где вода — как зеркало небес.
В ней луна серебряная бьётся,
И качается далёкий лес.

Помню — мать вставала на рассвете,
Молоко несла через порог.
А теперь — ни матери, ни лета,
Только ветер, стынущий у ног.

И берёзы плачут — тихо, тихо,
Каплет сок — как слёзы по стволу.
Всё ушло — и молодость, и лихо,
И кобыла ржавая в углу.

Но стою — и чувствую всей кожей:
Эта ночь — последняя моя.
И ничто меня спасти не сможет
От любви к тебе, моя земля.

Ты прости меня, родная хата,
Что ушёл, что пил, что не берёг.
Я вернулся — нищий и горбатый,
На твой белый, тёплый, мягкий порог.

И берёзы шепчут: «Мы простили.
Мы всегда прощаем. Мы — твои.»
И стоят — в серебряной мантилье —
Сторожа последние мои.