Лента контента

Деревня спит. Одно окно
горит — далекое, чужое.
Кому не спится? Все равно.
Мне жаль его — живое.

Собака брешет через поле.
Звезда упала. Или — нет?
Темно. И мне не то чтоб больно,
а пусто как-то. Вот скелет
избы за дальней околицей —
стоит, а жизни — ни на грош.

Зато — огонь. В окне. Далеко.
И кто-то чайник ставит, что ли,
или читает, щурясь, строки —
такие ж, как мои, — о доле
своей. Негромкой. Деревенской.

И дым из трубы — столбом — до неба.
И пахнет чем-то... Чем? Березой?
Нет — хлебом. Теплым. Свежим хлебом.
И этот запах через версты
доходит. Или мне мерещится.

Иду. По тропинке мерзлой.
Луна — как блюдце. Молоко
давно из блюдца выпил кто-то.
Дома-коробки спят. Темно.
И только вот — один огонь.

А мне хватило бы и этого:
знать — кто-то жив. Горит окно.
Что в мире — темном, вьюжном, ветряном —
не всем еще, не всем — темно.

И я пойду обратно. В дом,
где печь остыла, где — один.
Но знаю: светит. Там — за полем.
И значит — ничего. Терпимо.
Дотянем до весны.

Берёзовый плач

Не жалею, не зову, не стражду,
Всё пройдёт, как дым над головой.
Только сердце просит — дайте каждому
Вечер тихий, ласковый, родной.

За околицей звенят осины,
Месяц выплыл — тонкий, золотой.
И берёзы, словно именины,
Правят тихо — белою корой.

Я стою у старого колодца,
Где вода — как зеркало небес.
В ней луна серебряная бьётся,
И качается далёкий лес.

Помню — мать вставала на рассвете,
Молоко несла через порог.
А теперь — ни матери, ни лета,
Только ветер, стынущий у ног.

И берёзы плачут — тихо, тихо,
Каплет сок — как слёзы по стволу.
Всё ушло — и молодость, и лихо,
И кобыла ржавая в углу.

Но стою — и чувствую всей кожей:
Эта ночь — последняя моя.
И ничто меня спасти не сможет
От любви к тебе, моя земля.

Ты прости меня, родная хата,
Что ушёл, что пил, что не берёг.
Я вернулся — нищий и горбатый,
На твой белый, тёплый, мягкий порог.

И берёзы шепчут: «Мы простили.
Мы всегда прощаем. Мы — твои.»
И стоят — в серебряной мантилье —
Сторожа последние мои.