Лента контента

Опять луга в некошеной росе,
опять над речкой тянет холодочком.
И вот я здесь. И вот я снова весь
принадлежу и полю, и кусточкам.

Изба глядит подслеповатым сном,
крыльцо скрипит знакомою ступенью.
Здесь мать жила. И все ее кругом —
и рушничок, и на окне растенье.

Пойду к реке. Там верба и туман,
там детство спит на дне, под лозняками.
О тихий край, ты был мне вечно дан
и вечно взят — вот этими руками.

Заря встает. Мычит в тумане скот,
плывет дымок над крышею соседской.
И жаворонок в небе так поет,
как пел еще над той порою детской.

Я постою. Я помолчу с тобой,
пока не тронет холодом рассветным.
И поплыву опять своей судьбой —
непрочный гость на берегу заветном.

А здесь все так же: тропка да плетень,
да журавель над черною водою.
И будет так и через сотню зим,
когда меня не будет под звездою.

Деревня спит. Одно окно
горит — далекое, чужое.
Кому не спится? Все равно.
Мне жаль его — живое.

Собака брешет через поле.
Звезда упала. Или — нет?
Темно. И мне не то чтоб больно,
а пусто как-то. Вот скелет
избы за дальней околицей —
стоит, а жизни — ни на грош.

Зато — огонь. В окне. Далеко.
И кто-то чайник ставит, что ли,
или читает, щурясь, строки —
такие ж, как мои, — о доле
своей. Негромкой. Деревенской.

И дым из трубы — столбом — до неба.
И пахнет чем-то... Чем? Березой?
Нет — хлебом. Теплым. Свежим хлебом.
И этот запах через версты
доходит. Или мне мерещится.

Иду. По тропинке мерзлой.
Луна — как блюдце. Молоко
давно из блюдца выпил кто-то.
Дома-коробки спят. Темно.
И только вот — один огонь.

А мне хватило бы и этого:
знать — кто-то жив. Горит окно.
Что в мире — темном, вьюжном, ветряном —
не всем еще, не всем — темно.

И я пойду обратно. В дом,
где печь остыла, где — один.
Но знаю: светит. Там — за полем.
И значит — ничего. Терпимо.
Дотянем до весны.