Лента контента

Пьер проснулся оттого, что на него упал солнечный луч — упал грубо, бесцеремонно, прямо на лицо, как падает кошка со шкафа. Он поморщился, повернулся, нашарил рукой подушку и натянул её на голову. Не помогло. Утро уже наступило и отступать не собиралось.

Наташа лежала рядом, свернувшись калачиком, подложив ладонь под щёку, и дышала ровно, тихо. Во сне лицо её было таким, каким он увидел его впервые — на балу, давным-давно, в другой жизни, когда он был толстым нескладным мальчиком в очках, а она — тоненькой девочкой с чёрными глазами, танцевавшей так, будто пол под ней был облаком. Теперь она не была тоненькой. Четверо детей, хозяйство, заботы — всё это сделало её крупнее, основательнее, проще. Она перестала петь. Впрочем, нет — пела, но только детям, и только колыбельные, и только когда думала, что никто не слышит.

Пьер любил её. Это было так же несомненно, как то, что утром встаёт солнце, — и столь же необъяснимо. Он перебрал в жизни множество увлечений, идей, убеждений: масонство, философия, война, крестьянский вопрос, декабристские кружки — всё это приходило и уходило, захватывало и разочаровывало. Наташа не приходила и не уходила. Она просто была. Как земля, по которой ходишь: не замечаешь, пока не потеряешь.

Он встал, стараясь не скрипеть половицами, — бесполезно: старый дом в Лысых Горах скрипел весь, от фундамента до крыши, как корабль в шторм. Прошёл через детскую. Здесь пахло молоком, тёплым деревом и тем особым сладковатым запахом, какой бывает только там, где спят маленькие дети. Андрюша — старший, семи лет, названный в честь князя Андрея, и от этого имени у Пьера каждый раз щемило в груди — спал, разметавшись по кровати, одна нога свисала, рот открыт. На полу валялись деревянные солдатики, выстроенные вчера в боевой порядок, а теперь рассыпавшиеся.

Пьер нагнулся и поднял одного солдатика. Раскрашенный гусар, крошечная сабля наотлёт. Он вспомнил Бородино. Не то Бородино, о котором писали в газетах и рассказывали на обедах — героическое, грандиозное, осенённое знамёнами. Нет. Своё Бородино. Грязь, дым, непонимание, ужас, тело Андрея на перевязочном пункте, собственные ноги, не слушающиеся от страха. Вот что такое было Бородино. А этот деревянный гусар — весёлый, храбрый, с усами — не знал этого. И слава Богу.

Он поставил солдатика на подоконник. Вышел на террасу.

Утро было такое, какие бывают только в июне, в средней России, в имении: тихое, росистое, полное птичьего гомона. Берёзы за лужайкой стояли в том нежном, ещё не полном листе, когда каждый лист просвечивает насквозь, и кажется, что деревья светятся изнутри. Поле за берёзами уходило к горизонту — ровное, зелёное, безразличное к тому, кто им владеет.

Пьер сел на скамью. Странное чувство охватило его — он не сразу понял, какое, а когда понял, удивился: покой. Не тот покой, который он искал в масонстве, — выстроенный, вымученный, подпёртый ритуалами. Не тот, который обещали философы, — холодный, рассудочный, достигаемый через отречение. А простой, домашний, тёплый — как этот солнечный луч, как запах росы, как скрип старого дома.

Он подумал о князе Андрее. Тот искал смысл в подвиге, в славе, в Аустерлице с его высоким небом. Нашёл — в смерти. Или перед смертью. Или — Пьер не знал наверняка — смерть и была ответом для Андрея: освобождение от вопроса.

А для него, Пьера? Он искал смысл везде: в книгах, в обществе, в войне, в плену, в любви. Искал жадно, неуклюже, хватая одну идею за другой, как ребёнок хватает бабочек — и каждая рассыпалась в руках. Масоны обманули. Философия запутала. Война ужаснула. Плен — научил? Может быть. Но чему?

Он сидел на скамье, и на его колени легла тень берёзовой ветки — кружевная, подвижная, живая. И вдруг — не мысль, нет, мысли тут были ни при чём, — а что-то более простое, телесное, прошло через него, как проходит через камертон звук: вот оно. Вот. Это утро. Эта роса. Андрюша, спящий с открытым ртом. Наташа, свернувшаяся калачиком. Солдатик на подоконнике. Скрип половиц. Берёзы. Поле.

Не подвиг. Не идея. Не формула.

Жизнь.

Просто — жизнь. Во всей её нелепой, бестолковой, прекрасной обыкновенности.

Он засмеялся — громко, неожиданно для самого себя, — и из дома донёсся сонный голос Наташи:

— Пьер? Что случилось?

— Ничего, — сказал он, всё ещё смеясь. — Решительно ничего. Утро.

И это была правда. Самая полная и простая правда, какую он знал.

Порфирия Владимировича Головлёва нашли на дороге к погосту, где похоронена была Арина Петровна. Он лежал ничком, раскинув руки, и снег уже припорошил его спину и затылок. Мужик, ехавший поутру в Головлёво с возом сена, принял его сперва за пьяного, но, подойдя ближе, увидел, что барин мёртв.

В Головлёве об этом узнали не сразу. Евпраксеюшка, проснувшись поздно и не обнаружив барина, нисколько не встревожилась — решила, что запершись сидит у себя и бормочет, как обыкновенно. К полудню, однако ж, приехал становой, и тогда только всё открылось.

— Замёрз, — сказал становой, осматривая тело. — В одном сюртучке пошёл. По всему видать — ночью.

Становой был человек деловой, к мёртвым телам привычный и никакого особенного сожаления не выказывавший. Он деловито осмотрел карманы покойного, нашёл в них только медный пятак и клочок бумаги, на котором дрожащим, едва разборчивым почерком было написано: «Маменька, простите, Христа ради...»

— Так-с, — сказал становой и спрятал бумажку в портфель.

Евпраксеюшка выла. Выла не от горя — горя она не чувствовала, — а от страха и от той особенной растерянности, которая охватывает людей, привыкших жить в чужой тени, когда тень эта вдруг исчезает. Куда теперь? Что делать? Головлёво было не её, и даже та комнатка, в которой она спала, была не её, и самовар, из которого она пила чай, был не её. Всё принадлежало Головлёвым, а Головлёвых более не существовало.

— Господи, да что же это! — причитала она, сидя в людской и раскачиваясь взад и вперёд. — Что же мне теперь, куда же...

Никто ей не отвечал. Дворовые ходили тихо, переговаривались вполголоса, и в глазах их не было ни печали, ни радости — было только тупое любопытство и смутное ожидание перемен.

Похороны устроили скромные, почти нищенские. Денег в доме не нашлось — то есть нашлось семнадцать рублей с копейками в письменном столе, под грудой исписанных листков, на которых Порфирий Владимирыч вёл свои бесконечные, фантастические расчёты. Тут были и проекты сдачи лугов в аренду, и вычисления барышей от продажи леса, которого давно уже не существовало, и детальнейшие сметы ремонта дома, который давно уже разваливался. Целая жизнь, переложенная на цифры, — и вся эта жизнь была фикцией, выдумкой, пустословием на бумаге.

Становой, разбирая эти бумаги, только головой покачивал.

— Это, батюшка, Головлёво-с, — сказал ему старый приказчик Финогеич, единственный, кто ещё помнил прежние времена. — Тут и при Арине Петровне всё на соплях держалось, а уж после неё — и вовсе.

— А наследники имеются?

Финогеич развёл руками.

— Какие наследники-с! Стёпка-балбес — помер. Павел Владимирыч — помер. Арина Петровна — померла. Петенька — в Сибири-с, ежели жив ещё. Аннинькины дочки... да что ж, Аннинька сама... — Финогеич замолчал и махнул рукой.

— Так, стало быть, выморочное?

— Стало быть, так-с.

Господский дом стоял на пригорке и смотрел на деревню тёмными, незрячими окнами. Краска на стенах облупилась, крыша протекала в трёх местах, крыльцо покосилось. В зале, где некогда Арина Петровна вершила свои хозяйственные дела, пахло сыростью и мышами. Портрет покойного Владимира Михайлыча висел криво, и моль проела в холсте две дырки — одну на месте левого глаза, другую на шее, отчего покойный имел вид человека, одновременно подмигивающего и удавленного.

Весна в тот год пришла поздно. Уже и апрель был на исходе, а снег всё лежал в оврагах грязными, осевшими пластами. Деревья стояли голые, чёрные, и грачи, прилетевшие по обыкновению рано, сидели на ветвях неподвижно, нахохлившись, точно и они чувствовали, что прилетели не туда.

В деревне жизнь, впрочем, шла своим чередом. Мужики пахали, бабы стирали в речке бельё, ребятишки бегали босиком по грязи. Головлёво, со своими драмами, со своими мертвецами и безумцами, было для них не более чем пейзажем, задником, на фоне которого разворачивалась их собственная, настоящая жизнь. И когда кто-нибудь из мужиков, проходя мимо барского дома, взглядывал на его заколоченные окна, то во взгляде этом не было ничего — ни сочувствия, ни злорадства, — а была только та особенная крестьянская привычка смотреть на вещи так, как они есть, без прибавлений.

— Вымерли Головлёвы, — говорили в деревне, и говорили это так же просто, как говорят: «нынче дождь будет» или «овёс-то дорог стал».

Финогеич, оставшись один в пустом доме, некоторое время ещё ходил по комнатам — не по обязанности уже, а по привычке, — трогал вещи, заглядывал в шкафы. В кабинете Порфирия Владимирыча он нашёл образ, перед которым тот молился, — Спас Нерукотворный в серебряном окладе. Финогеич долго стоял перед этим образом, потом перекрестился и сказал вслух, обращаясь неизвестно к кому:

— А ведь веровал... По-своему, а веровал.

Это было, пожалуй, самое доброе, что кто-либо сказал о Порфирии Владимировиче Головлёве за всю его жизнь и после неё.

Евпраксеюшка уехала к родне в уездный город. Перед отъездом она попыталась увезти с собой серебряные ложки, но Финогеич отобрал — не из честности даже, а из того же чувства привычки, которое заставляло его обходить комнаты и трогать вещи.

— Это господское, — сказал он строго.

— Да нету больше господ-то! — крикнула Евпраксеюшка.

— Нету, — согласился Финогеич, — а ложки всё одно положь.

Летом приехал из уезда чиновник, составил опись имущества, заколотил дом и уехал. Головлёвское имение было признано выморочным и поступило в казну. Землю разделили, дом простоял ещё несколько лет, постепенно разрушаясь, потом мужики разобрали его на кирпич — тот, что поценнее, продали, остальной пустили на печи.

К осени от Головлёва не осталось почти ничего. На месте дома торчали только фундаментные камни да одичавшие кусты сирени, которые Арина Петровна посадила ещё в молодости, когда приехала в Головлёво молодой женой и думала, что жизнь будет хороша.

Сирень цвела каждую весну — пышно, богато, точно не замечая, что дома больше нет, что людей больше нет, что вся головлёвская история кончилась. Цвела бездумно, безучастно, как цветёт всё живое, которому нет дела до человеческих судеб.

А на погосте, среди покосившихся крестов, лежали рядом Арина Петровна и Порфирий Владимирыч. Стёпка-балбес был где-то тут же, но креста его уже нельзя было найти. Павел Владимирыч — тоже здесь. Целое семейство собралось, наконец, вместе, в полном согласии, и никто более никого не упрекал, не подсиживал, не высчитывал и не пустословил.

Тишина стояла такая, какая бывает только на заброшенных русских погостах, — полная, окончательная тишина, в которой слышно, как растёт трава.

И если бы нашёлся какой-нибудь сторонний наблюдатель, который захотел бы сформулировать мораль всей головлёвской истории, он, вероятно, сказал бы что-нибудь вроде того, что вот, мол, к чему приводит бездушие, стяжательство и нравственное одичание. Но никакого стороннего наблюдателя не было, да если бы и был, то формулировать мораль было бы, пожалуй, излишне. Головлёво само было моралью — страшной, наглядной, не нуждающейся в пояснениях.

Ветер шумел в берёзах. Грачи кричали. Жизнь продолжалась — только уже без Головлёвых.

Прошло три года после гибели Анны. Алексей Кириллович Вронский вернулся с Балкан — израненный, постаревший, с сединой в висках, которой прежде не было. Война не убила его, хотя он искал смерти в каждом сражении. Пули обходили его стороной, словно насмехаясь над его желанием умереть.

Он поселился в Москве, в меблированных комнатах на Арбате, не желая видеть никого из прежних знакомых. Дни проходили в странном оцепенении — он читал газеты, курил, смотрел в окно на проходящих мимо людей и думал об Анне. Всегда об Анне.

Однажды утром лакей принёс ему пакет.

— От Каренина, — сказал он.

Вронский вздрогнул. Алексей Александрович Каренин — последний человек на свете, от которого он ждал писем. После гибели Анны они не виделись ни разу. Каренин забрал маленькую Аню к себе и воспитывал её вместе с Серёжей, а Вронский не имел ни права, ни сил требовать свою дочь.

Он распечатал пакет. Внутри было короткое письмо и ещё один конверт — пожелтевший, надписанный знакомым почерком.

«Граф, — писал Каренин. — Разбирая бумаги покойной жены, я нашёл это письмо, адресованное вам. Оно не было отправлено. Полагаю, вы имеете право его прочесть. А.К.»

Вронский долго смотрел на конверт, не решаясь открыть. Потом — открыл.

* * *

«Алексей, — писала Анна, — я пишу тебе это письмо, зная, что никогда не отправлю его. Но мне нужно сказать тебе то, чего я никогда не говорила вслух.

Ты думаешь, что я несчастна из-за тебя. Это неправда. Я несчастна из-за себя — из-за того, что не умею быть счастливой. Ты дал мне всё, что мог дать мужчина: любовь, страсть, преданность. А я всё время чего-то требовала ещё — доказательств, клятв, жертв.

Я ревновала тебя к каждой женщине, к каждому твоему занятию, к каждой минуте, проведённой без меня. Я хотела владеть тобою безраздельно, как не может один человек владеть другим. И чем больше ты давал, тем больше я хотела.

Это болезнь, Алексей. Я понимаю это теперь, когда уже поздно.

Серёжа меня не помнит — или помнит только плохое. Маленькая Аня вырастет и будет стыдиться матери. Общество меня отвергло, и поделом — я нарушила его законы, а они жестоки к нарушителям.

Но хуже всего то, что я разрушила нас с тобою. Нашу любовь, которая была настоящей, единственной, неповторимой. Я превратила её в муку, в борьбу, в бесконечные сцены и примирения.

Прости меня, если можешь. Не за то, что я любила тебя — за это прощать не надо. А за то, что не умела любить правильно. Без страха, без требований, без попыток удержать то, что удержать невозможно.

Ты будешь жить дальше. Я знаю, ты сейчас думаешь, что не сможешь, но сможешь. Ты молод, ты красив, ты создан для жизни, а не для смерти. Найди себе женщину, которая будет любить тебя спокойно и мудро, как я не умела. Женись на ней. Имей детей. Будь счастлив.

Я буду рада за тебя — если там, куда я ухожу, можно радоваться.

Твоя Анна.»

* * *

Вронский прочёл письмо трижды. Потом отложил его и долго сидел неподвижно, глядя в пустоту.

Он думал о том, как часто они ссорились — из-за пустяков, из-за ничего. Как она плакала, как он уходил, хлопнув дверью, как возвращался и просил прощения, как она прощала — и всё начиналось сначала.

Он думал о том, как мало они были счастливы — по-настоящему счастливы, без страха и ревности. Может быть, первые месяцы в Италии. Может быть, несколько недель в деревне. А потом — только боль, только борьба, только медленное умирание того, что было между ними.

И он думал о том, что она просила его жить — а он три года искал смерти.

* * *

На следующий день Вронский написал Каренину.

«Алексей Александрович, — писал он, — благодарю вас за письмо. Я знаю, что вы ненавидите меня, и вы правы. Но я прошу вас об одной милости: позвольте мне иногда видеть Аню. Я не буду требовать прав на неё. Я только хочу знать, что она здорова и счастлива.

Если вы откажете — я пойму. Но если вы когда-нибудь сочтёте возможным... я буду ждать. А.В.»

Ответ пришёл через неделю.

«Граф, — писал Каренин, — я давно простил вас. Это было нелегко, но Господь помог мне. Анна Алексеевна растёт умной и доброй девочкой. Она похожа на мать — теми же глазами, тою же улыбкой. Приезжайте в воскресенье к чаю. А.К.»

* * *

Вронский поехал. Он боялся этой встречи — боялся увидеть в маленьком лице черты Анны, боялся, что девочка отвернётся от него, как от чужого, боялся, что не выдержит и расплачется.

Но Аня встретила его без страха. Она была похожа на мать — да, теми же глазами, тою же улыбкой — но в ней не было той тревоги, того внутреннего надлома, который чувствовался в Анне с первых дней их знакомства.

— Вы мой папа? — спросила она прямо.

Вронский посмотрел на Каренина. Тот кивнул.

— Да, — сказал Вронский. — Я твой папа.

— А почему вы раньше не приходили?

— Я... был на войне. Далеко.

— А теперь будете приходить?

— Буду. Если позволят.

Аня посмотрела на Каренина — строго, по-взрослому.

— Дядя Алексей, вы позволите?

Каренин улыбнулся — странной, неловкой улыбкой человека, разучившегося улыбаться.

— Позволю.

* * *

Вронский стал приходить каждое воскресенье. Он рассказывал Ане сказки, учил её ездить верхом, привозил подарки из-за границы. Она называла его «папа Алексей», а Каренина — «дядя Алексей», и оба они — бывшие враги — сидели рядом за чайным столом и смотрели, как она смеётся.

Однажды Серёжа — уже юноша, студент университета — спросил Вронского:

— Вы любили мою мать?

— Да, — сказал Вронский. — Очень.

— Почему же вы не спасли её?

Вронский долго молчал.

— Потому что не знал как. Потому что был слишком молод. Потому что думал, что любви достаточно. А любви никогда не достаточно — нужно ещё терпение, и мудрость, и умение прощать. Этому я научился слишком поздно.

Серёжа кивнул.

— Я тоже её любил. И я тоже не смог её спасти. Мне было восемь лет, но я до сих пор чувствую себя виноватым.

— Не надо, — сказал Вронский. — Ты ни в чём не виноват. И я, наверное, тоже — хотя мне трудно в это поверить. Виноваты... обстоятельства. Общество. Законы, которые заставляют людей лгать и страдать. Но не ты и не я.

Они помолчали. Потом Серёжа протянул руку.

— Я рад, что вы приходите к Ане. Ей это нужно.

Вронский пожал его руку.

— Спасибо.

* * *

Прошли годы. Аня выросла, вышла замуж за хорошего человека, родила детей. Вронский — постаревший, поседевший, но всё ещё красивый — качал на коленях внуков и рассказывал им о женщине, которую любил когда-то давно.

— Она была красивая? — спрашивали дети.

— Очень.

— А добрая?

— Да. Только несчастная.

— Почему несчастная?

Вронский смотрел в окно, за которым шёл снег — белый, чистый, равнодушный.

— Потому что не умела быть счастливой. Но она научила меня — научила тем письмом, которое написала и не отправила. И теперь я счастлив — за неё, вместо неё, благодаря ей.

Дети не понимали. Но это было неважно.

Важно было только то, что Анна — давно умершая, давно истлевшая — всё ещё жила в этих детях, в этом доме, в памяти людей, которые её любили.

И это, пожалуй, было лучшим бессмертием, на какое может надеяться человек.

Вера Николаевна нашла это письмо через год после смерти Желткова. Оно лежало в шкатулке с гранатовым браслетом, который она так и не решилась выбросить, — сложенный вчетверо листок, исписанный знакомым почерком.

«Княгиня, это письмо вы не получите никогда. Я пишу его для себя, потому что молчать больше нет сил.

Вы не знаете меня. Вы видели меня однажды, мельком, на платформе — я был тот нелепый человек в котелке, который уронил портфель. Вы даже не посмотрели в мою сторону. А я стоял и не мог дышать.

Вам кажется, наверное, что моя любовь — это болезнь. Так думает ваш муж, так думает ваш брат. «Маниак», — говорят они. «Сумасшедший». Может быть. Но если это безумие — то какое же счастье быть безумным.

Я не прошу ничего. Понимаете — ничего. Ни взгляда, ни слова, ни даже мысли обо мне. Я знаю, что вы счастливы с вашим князем, и радуюсь этому. Я знаю, что вы никогда не полюбите меня, и принимаю это. Я ничего не хочу изменить.

Тогда зачем? — спросите вы. Зачем эти письма, этот браслет, эта глупая, безнадёжная любовь?

Затем, что она — единственное настоящее в моей жизни. Всё остальное — служба, комната, обеды в дешёвой столовой — это тени. А любовь к вам — это свет. Единственный свет, который у меня есть.

Я не поэт и не умею красиво говорить. Но я скажу так: вы — то, что делает мир выносимым. Когда мне плохо, я думаю о вас — и становится легче. Когда мне одиноко, я представляю вашу улыбку — ту самую, которую видел однажды, когда вы разговаривали с какой-то дамой на улице. Вы улыбнулись, и весь мир изменился.

Знаете, что самое странное? Я не хочу, чтобы вы меня любили. Не потому, что считаю себя недостойным — хотя это правда. А потому, что тогда это была бы уже другая история. Обычная история — с ревностью, требованиями, разочарованиями. А так — это что-то чистое. Что-то, чего не может коснуться жизнь.

Мой товарищ по службе говорит, что я трачу жизнь впустую. «Женись, — говорит, — на какой-нибудь хорошей девушке, заведи детей, живи как все». Он не понимает. Я не хочу жить как все. Я хочу жить так, как живу — с этим светом внутри.

Иногда я воображаю, что было бы, если бы мы встретились иначе. Если бы я был богат, знатен, красив. Если бы вы были свободны. Полюбили бы вы меня тогда? Не знаю. Наверное, нет. В вас есть что-то такое... холодное. Нет, не холодное — спокойное. Как море в штиль. Вы не созданы для страсти, для безумия. Вы созданы для тихого счастья, для добрых дел, для хороших книг у камина. И я люблю вас такой.

Ваш брат приходил ко мне. Я знаю, что он хотел — напугать меня, заставить отступиться. Бедный человек. Он думает, что любовь — это что-то, от чего можно отказаться по приказу. Он не понимает, что любовь — это не выбор. Это судьба.

Письмо это я положу в шкатулку с браслетом. Когда-нибудь, когда меня не станет, вы, может быть, найдёте его. Или не найдёте — какая разница? Я пишу не для того, чтобы вы прочли. Я пишу, потому что не могу не писать.

Если бы я верил в Бога, я бы благодарил его каждый день за то, что вы есть на свете. Но я не верю в Бога. Я верю в вас. Это, наверное, грех — но какой сладкий грех.

Прощайте, княгиня. Или нет — не прощайте. Ведь я никуда не ухожу. Я всегда буду где-то рядом — в толпе на улице, в зрительном зале, в вагоне трамвая. Вы не увидите меня, но я буду там. И буду счастлив.

Ваш — навеки и безнадёжно — Г. С. Ж.»

Вера Николаевна долго сидела, держа письмо в руках. За окном шёл дождь — тихий осенний дождь, похожий на слёзы.

Она думала о Желткове. О том, каким он был — этот маленький чиновник с нелепой любовью. О том, как она смеялась над его письмами вместе с сестрой. О том, как равнодушно выслушала рассказ мужа о визите к нему.

И о том, как играл Бетховена старый генерал Аносов в тот вечер, когда она узнала о смерти Желткова.

«Да святится имя Твое...»

Она встала, подошла к окну, прижала письмо к груди.

— Я не любила тебя, — прошептала она. — Но, может быть, ты был прав. Может быть, такая любовь — единственная настоящая. А всё остальное — только тень.

Дождь всё шёл. Вера Николаевна стояла у окна и плакала — впервые за много лет. Плакала о человеке, которого почти не знала. О любви, которую не поняла. О жизни, которая могла бы сложиться иначе — но не сложилась.

А браслет с гранатами так и остался лежать в шкатулке. Красный, как кровь. Красный, как любовь.