Лента контента

Действие первое

Берег Волги. Тот самый обрыв, с которого бросилась Катерина. Год спустя.

Борис стоит у края, смотрит вниз. Он изменился — похудел, осунулся, в глазах — пустота.

Появляется Варвара. Она тоже изменилась — повзрослела, погрубела, в лице — что-то жёсткое, злое.

Варвара. Борис Григорьевич? Вы ли это?

Борис (оборачивается). Варвара... Варвара Кабанова?

Варвара. Была Кабанова. Теперь — Кудряшова. Вышла за Ваню Кудряша, уехала с ним. Живём теперь в Нижнем.

Борис. А сюда зачем?

Варвара. Матушку хоронить приехала. Марфу Игнатьевну. Померла на прошлой неделе. Говорят, от сердца, да только я думаю — от злости своей померла. Всю жизнь злилась, вот сердце и не выдержало.

Борис. А Тихон?

Варвара. Тихон... (Усмехается горько.) Тихон сначала запил, потом в монастырь ушёл. Не выдержал. Всё Катерину вспоминал, плакал. «Я виноват, — говорил, — я её не защитил». Правду говорил. Виноват. Да только не он один.

Действие второе

Они садятся на скамью. Солнце заходит, река блестит красным.

Борис. Расскажи мне... расскажи, как она... в последние дни.

Варвара. Зачем тебе? Легче станет?

Борис. Не станет. Но я должен знать.

Варвара (помолчав). После того как ты уехал, она совсем замкнулась. Ходила как тень, не ела, не спала. Свекровь её поедом ела — «грешница, распутница, опозорила семью». А Катерина молчала. Только смотрела куда-то, словно видела что-то, чего мы не видим.

Борис. Она... говорила обо мне?

Варвара. Ни разу. Ни одного слова. Но я знала — думает. Всё время думает. И ещё — молилась. Целыми ночами молилась, до рассвета. Просила Бога простить её.

Борис. За что? За что ей было просить прощения? Это я виноват, я один!

Варвара. Ты? (Смеётся зло.) Ты думаешь, всё так просто? Нет, Борис Григорьевич, тут все виноваты. Все до единого.

Действие третье

Варвара встаёт, подходит к обрыву.

Варвара. Вот смотри. Здесь она стояла в ту ночь. Гроза была страшная, молнии сверкали, гром гремел. А она стояла и смотрела вниз, на воду.

Борис. И никто не остановил её?

Варвара. Кто? Тихон спал пьяный. Свекровь... свекровь, может, и видела, да не остановила. Ей, я думаю, даже легче стало, когда Катерина ушла. Не надо больше мучить — сама себя наказала.

Борис (закрывает лицо руками). Боже мой, Боже мой...

Варвара. А ты? Ты где был? Уехал, когда дядя приказал. Послушный племянник. А она осталась — одна, среди волков.

Борис. Я не мог... Дядя бы меня лишил наследства...

Варвара. Наследства! (С презрением.) Вот ради чего ты её бросил. Ради денег. А она ради тебя — жизнь.

Действие четвёртое

Ночь. Они всё ещё сидят на берегу. Горят звёзды.

Борис. Что мне делать, Варвара? Как жить дальше?

Варвара. Живи как хочешь. Мне-то что? Я тебе не судья. Бог тебе судья, да совесть твоя.

Борис. Совесть... У меня её нет. Я думал, что есть, а нет. Если бы была — разве я уехал бы тогда?

Варвара. Может, и не уехал бы. А может, уехал бы всё равно. Люди слабы, Борис Григорьевич. Все слабы. Одни слабы от злости, другие — от страха, третьи — от любви к деньгам. Сильных нет. Или почти нет.

Борис. Катерина была сильной.

Варвара. Да. Была. Потому и погибла. В нашем мире сильным не место. Выживают те, кто умеет гнуться. А она не умела.

Пауза.

Варвара. Знаешь, что она сказала мне в последний вечер? «Варя, — говорит, — я птица. Птица в клетке. А птице нельзя в клетке — она умирает». Я тогда не поняла. Теперь понимаю.

Действие пятое

Рассвет. Варвара собирается уходить.

Варвара. Мне пора. Ваня ждёт.

Борис. Варвара... Ты счастлива с ним?

Варвара. Счастлива? Не знаю. Живём. Он меня не бьёт, не пилит. Я его не обманываю. По нашим меркам — счастье.

Борис. А любовь?

Варвара (усмехается). Любовь... Это для таких, как Катерина. Для тех, кто не боится сгореть. Я боюсь. Я выбрала жить.

Она уходит. Борис остаётся один.

Борис (глядя на воду). Катерина... Прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но всё равно — прости.

Он стоит долго, неподвижно. Потом медленно опускается на колени.

Борис. Господи... Если Ты есть... Прими её душу. Она не грешница. Она просто любила. А мы... мы все — грешники. Мы убили её. Своей трусостью, своей жестокостью, своим равнодушием.

Занавес.

Эпилог

Борис не вернулся в Москву. Он остался в городе, поселился в маленьком домике на окраине. Жил тихо, никого не видел, целыми днями сидел на берегу Волги, глядя на воду.

Говорили, что он помешался. Говорили, что видит призрак Катерины, разговаривает с ней. Может быть, так и было. А может быть, он просто искупал свою вину — единственным способом, который знал.

Он умер через три года, тихо, во сне. Похоронили его на городском кладбище, рядом с могилой Катерины. Никто не знает, кто поставил над его могилой крест, но говорят, что на кресте было написано: «Борис. Он любил».

А Волга течёт по-прежнему. И по-прежнему над ней гремят грозы. И по-прежнему кто-то любит, страдает, гибнет. Потому что любовь — это гроза. Она не спрашивает разрешения. Она приходит — и всё сжигает.

Действие происходит в городе Калинове, через сорок дней после гибели Катерины. Сцена представляет набережную Волги, то самое место, откуда она бросилась. Поздний вечер, закат.

Кабаниха стоит у обрыва, смотрит на воду. Она в чёрном, постаревшая, но по-прежнему прямая, как палка.

КАБАНИХА (одна). Сорок дён прошло. Сорок дён, как она... как её достали из воды. Говорят — грех, великий грех самоубийство. А я думаю: чей грех-то? Её ли одной? (Молчит.) Нет, не скажу. Никому не скажу. (Крестится.) Господи, прости меня, грешную.

Входит Тихон. Он пьян, но держится на ногах. В руке бутылка.

ТИХОН. А, маменька! И вы тут? На это место пришли?

КАБАНИХА (сухо). Мимо шла.

ТИХОН. Мимо? А я вот не мимо. Я нарочно хожу сюда. Каждый вечер хожу. Сяду на камень и сижу, пока не стемнеет. Иногда мне кажется — я её вижу. Там, внизу, в воде. Белое платье, волосы распущенные... (Всхлипывает.)

КАБАНИХА. Пьян ты. Ступай домой.

ТИХОН (с внезапной злобой). А вы, маменька, не пьяны? Нет? А отчего вы сюда приходите? Тоже, небось, мимо?

КАБАНИХА (помолчав). Ты на мать голос не смей подымать.

ТИХОН. Не смей, не смей... Всю жизнь только и слышу: не смей. А она посмела. Посмела сказать правду. Посмела уйти от нас всех. Посмела... (Замолкает.)

КАБАНИХА. Что — посмела?

ТИХОН (тихо). Посмела любить. По-настоящему любить. Не как мы — по обряду, по обычаю. А — сердцем. Вот вы, маменька, когда-нибудь любили? Батюшку своего любили?

КАБАНИХА (резко). Замолчи!

ТИХОН. Вот видите — замолчи. Всегда — замолчи. Потому и Катя... Катерина Петровна... потому и она замолчала. Навсегда.

Молчание. Кабаниха садится на камень, впервые за всю сцену проявляя слабость.

КАБАНИХА (негромко). Любила. И батюшку твоего любила. Только... только любовь — она разная бывает. Есть любовь — огонь, всё сжигает. А есть любовь — порядок. Когда всё по местам, всё как положено. Я думала — так и надо. Так мать моя жила, так бабка жила... А она... она другой любви хотела. Огненной.

ТИХОН (удивлённо). Маменька...

КАБАНИХА (будто не слыша). Я ведь тоже молодая была. И мне тоже хотелось — птицей улететь, крыльями взмахнуть... Только меня в клетке удержали. А её — не удержали. (Встаёт, снова становится прежней.) Ну, будет. Идём домой. Нечего тут сидеть.

ТИХОН. Подождите, маменька. Я ещё посижу.

КАБАНИХА (уходя). Как знаешь. Только не пей больше. Стыдно.

Уходит. Тихон остаётся один. Входит Кулигин с фонарём.

КУЛИГИН. А, Тихон Иваныч! И вы здесь? Тоже на закат любуетесь?

ТИХОН. Какой закат, Кулигин... Я на воду смотрю. Всё думаю — как она летела? Долго ли? Страшно ли ей было?

КУЛИГИН (присаживаясь рядом). Полно вам, Тихон Иваныч. Себя так мучить — грех.

ТИХОН. Грех! Опять грех! А её мучить — не грех был? Каждый день, каждый час — попрёками, придирками, «не так сидишь, не так глядишь»... Это — не грех?

КУЛИГИН (вздыхая). Жестокие у нас нравы, сударь, жестокие. Я давно говорю — просвещение нужно. Образование. А пока — темнота, невежество, суеверие...

ТИХОН. Да при чём тут просвещение! (С тоской.) Вот вы, Кулигин, человек учёный. Скажите мне: отчего люди друг друга мучают? Ведь можно же — по-другому? Можно — ласково, нежно, с любовью?

КУЛИГИН (помолчав). Можно, Тихон Иваныч. Только для этого — смелость нужна. А смелых у нас мало. Вот Катерина Петровна — смелая была. За то и поплатилась.

ТИХОН. А я — трус. Трус и есть. Маменьки боялся, людей боялся, греха боялся... Всего боялся. А её — не защитил. (Плачет.) Она ко мне кинулась тогда, перед смертью. «Тиша, — говорит, — милый!» А я стою, как пень, и ни слова сказать не могу. Маменька рядом — боюсь.

КУЛИГИН. Не вините себя одного. Мы все виноваты. Весь город. Я вот тоже — видел, как ей тяжело, а что сделал? Громоотвод изобретал, вечный двигатель конструировал... А человека спасти — не догадался.

Входит Борис. Он одет по-дорожному, с чемоданом.

БОРИС (останавливаясь). Тихон Иваныч... Кулигин...

ТИХОН (вскакивая). Ты?! Ты ещё смеешь?!

КУЛИГИН (удерживая его). Тихон Иваныч, полно!

БОРИС (устало). Бей, если хочешь. Я того стою.

ТИХОН (опуская руки). Не буду. Что толку? (Садится.) Уезжаешь?

БОРИС. Да. Дядя посылает. В Сибирь, на прииски. Навсегда.

ТИХОН. Навсегда... (Горько смеётся.) А она — тоже навсегда. Вот ведь как выходит: ты в Сибирь, она в Волгу, а я — здесь. Живой остался. Зачем?

БОРИС (тихо). Прости меня, Тихон.

ТИХОН. Простить? (Долго молчит.) А знаешь — прощаю. Потому что ты её любил. По-настоящему любил. А я — только жалел. Жалел и боялся. Это ведь не любовь, правда?

БОРИС. Я тоже боялся. Дядьки своего боялся. Денег боялся лишиться... Потому и уехал тогда, когда она просила взять её с собой. Бросил её. Один.

КУЛИГИН. Эх, господа, господа... Все мы — рабы. Рабы страха, рабы денег, рабы обычаев... А она — свободная была. Одна на весь город — свободная. Вот и не выдержала.

Пауза. Все трое смотрят на воду.

ТИХОН. Борис, а ты её похоронить успел? На кладбище был?

БОРИС. Был. Крест поставил — белый, деревянный. Как она хотела.

ТИХОН. Она хотела?

БОРИС. Однажды сказала мне: «Если умру — поставь мне белый крест. Чтобы птицы садились». (Голос дрожит.) Теперь птицы садятся.

ТИХОН (встаёт). Пойду к ней. На могилу. Ты покажешь где?

БОРИС. Покажу.

Оба уходят. Кулигин остаётся один.

КУЛИГИН (глядя на воду). «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие». Когда я это говорил? Кажется — вечность назад. Ничего не изменилось. Ничего. (Достаёт из кармана записную книжку.) А я всё мечтаю — громоотвод построить, перпетуум-мобиле изобрести... Чудак человек. Какой громоотвод от людской злобы? Какой двигатель от людской глупости? (Закрывает книжку.) Прощай, Катерина Петровна. Прости нас всех. (Крестится и уходит.)

Сцена пустеет. Слышен плеск воды. Где-то вдалеке поёт женский голос — ту самую песню, которую пела Катерина: «По камушкам, по жёлтому песочку пробегала быстрая река...»

Занавес.

КОНЕЦ

Прошло три года после гибели Анны. Алексей Кириллович Вронский вернулся с Балкан — израненный, постаревший, с сединой в висках, которой прежде не было. Война не убила его, хотя он искал смерти в каждом сражении. Пули обходили его стороной, словно насмехаясь над его желанием умереть.

Он поселился в Москве, в меблированных комнатах на Арбате, не желая видеть никого из прежних знакомых. Дни проходили в странном оцепенении — он читал газеты, курил, смотрел в окно на проходящих мимо людей и думал об Анне. Всегда об Анне.

Однажды утром лакей принёс ему пакет.

— От Каренина, — сказал он.

Вронский вздрогнул. Алексей Александрович Каренин — последний человек на свете, от которого он ждал писем. После гибели Анны они не виделись ни разу. Каренин забрал маленькую Аню к себе и воспитывал её вместе с Серёжей, а Вронский не имел ни права, ни сил требовать свою дочь.

Он распечатал пакет. Внутри было короткое письмо и ещё один конверт — пожелтевший, надписанный знакомым почерком.

«Граф, — писал Каренин. — Разбирая бумаги покойной жены, я нашёл это письмо, адресованное вам. Оно не было отправлено. Полагаю, вы имеете право его прочесть. А.К.»

Вронский долго смотрел на конверт, не решаясь открыть. Потом — открыл.

* * *

«Алексей, — писала Анна, — я пишу тебе это письмо, зная, что никогда не отправлю его. Но мне нужно сказать тебе то, чего я никогда не говорила вслух.

Ты думаешь, что я несчастна из-за тебя. Это неправда. Я несчастна из-за себя — из-за того, что не умею быть счастливой. Ты дал мне всё, что мог дать мужчина: любовь, страсть, преданность. А я всё время чего-то требовала ещё — доказательств, клятв, жертв.

Я ревновала тебя к каждой женщине, к каждому твоему занятию, к каждой минуте, проведённой без меня. Я хотела владеть тобою безраздельно, как не может один человек владеть другим. И чем больше ты давал, тем больше я хотела.

Это болезнь, Алексей. Я понимаю это теперь, когда уже поздно.

Серёжа меня не помнит — или помнит только плохое. Маленькая Аня вырастет и будет стыдиться матери. Общество меня отвергло, и поделом — я нарушила его законы, а они жестоки к нарушителям.

Но хуже всего то, что я разрушила нас с тобою. Нашу любовь, которая была настоящей, единственной, неповторимой. Я превратила её в муку, в борьбу, в бесконечные сцены и примирения.

Прости меня, если можешь. Не за то, что я любила тебя — за это прощать не надо. А за то, что не умела любить правильно. Без страха, без требований, без попыток удержать то, что удержать невозможно.

Ты будешь жить дальше. Я знаю, ты сейчас думаешь, что не сможешь, но сможешь. Ты молод, ты красив, ты создан для жизни, а не для смерти. Найди себе женщину, которая будет любить тебя спокойно и мудро, как я не умела. Женись на ней. Имей детей. Будь счастлив.

Я буду рада за тебя — если там, куда я ухожу, можно радоваться.

Твоя Анна.»

* * *

Вронский прочёл письмо трижды. Потом отложил его и долго сидел неподвижно, глядя в пустоту.

Он думал о том, как часто они ссорились — из-за пустяков, из-за ничего. Как она плакала, как он уходил, хлопнув дверью, как возвращался и просил прощения, как она прощала — и всё начиналось сначала.

Он думал о том, как мало они были счастливы — по-настоящему счастливы, без страха и ревности. Может быть, первые месяцы в Италии. Может быть, несколько недель в деревне. А потом — только боль, только борьба, только медленное умирание того, что было между ними.

И он думал о том, что она просила его жить — а он три года искал смерти.

* * *

На следующий день Вронский написал Каренину.

«Алексей Александрович, — писал он, — благодарю вас за письмо. Я знаю, что вы ненавидите меня, и вы правы. Но я прошу вас об одной милости: позвольте мне иногда видеть Аню. Я не буду требовать прав на неё. Я только хочу знать, что она здорова и счастлива.

Если вы откажете — я пойму. Но если вы когда-нибудь сочтёте возможным... я буду ждать. А.В.»

Ответ пришёл через неделю.

«Граф, — писал Каренин, — я давно простил вас. Это было нелегко, но Господь помог мне. Анна Алексеевна растёт умной и доброй девочкой. Она похожа на мать — теми же глазами, тою же улыбкой. Приезжайте в воскресенье к чаю. А.К.»

* * *

Вронский поехал. Он боялся этой встречи — боялся увидеть в маленьком лице черты Анны, боялся, что девочка отвернётся от него, как от чужого, боялся, что не выдержит и расплачется.

Но Аня встретила его без страха. Она была похожа на мать — да, теми же глазами, тою же улыбкой — но в ней не было той тревоги, того внутреннего надлома, который чувствовался в Анне с первых дней их знакомства.

— Вы мой папа? — спросила она прямо.

Вронский посмотрел на Каренина. Тот кивнул.

— Да, — сказал Вронский. — Я твой папа.

— А почему вы раньше не приходили?

— Я... был на войне. Далеко.

— А теперь будете приходить?

— Буду. Если позволят.

Аня посмотрела на Каренина — строго, по-взрослому.

— Дядя Алексей, вы позволите?

Каренин улыбнулся — странной, неловкой улыбкой человека, разучившегося улыбаться.

— Позволю.

* * *

Вронский стал приходить каждое воскресенье. Он рассказывал Ане сказки, учил её ездить верхом, привозил подарки из-за границы. Она называла его «папа Алексей», а Каренина — «дядя Алексей», и оба они — бывшие враги — сидели рядом за чайным столом и смотрели, как она смеётся.

Однажды Серёжа — уже юноша, студент университета — спросил Вронского:

— Вы любили мою мать?

— Да, — сказал Вронский. — Очень.

— Почему же вы не спасли её?

Вронский долго молчал.

— Потому что не знал как. Потому что был слишком молод. Потому что думал, что любви достаточно. А любви никогда не достаточно — нужно ещё терпение, и мудрость, и умение прощать. Этому я научился слишком поздно.

Серёжа кивнул.

— Я тоже её любил. И я тоже не смог её спасти. Мне было восемь лет, но я до сих пор чувствую себя виноватым.

— Не надо, — сказал Вронский. — Ты ни в чём не виноват. И я, наверное, тоже — хотя мне трудно в это поверить. Виноваты... обстоятельства. Общество. Законы, которые заставляют людей лгать и страдать. Но не ты и не я.

Они помолчали. Потом Серёжа протянул руку.

— Я рад, что вы приходите к Ане. Ей это нужно.

Вронский пожал его руку.

— Спасибо.

* * *

Прошли годы. Аня выросла, вышла замуж за хорошего человека, родила детей. Вронский — постаревший, поседевший, но всё ещё красивый — качал на коленях внуков и рассказывал им о женщине, которую любил когда-то давно.

— Она была красивая? — спрашивали дети.

— Очень.

— А добрая?

— Да. Только несчастная.

— Почему несчастная?

Вронский смотрел в окно, за которым шёл снег — белый, чистый, равнодушный.

— Потому что не умела быть счастливой. Но она научила меня — научила тем письмом, которое написала и не отправила. И теперь я счастлив — за неё, вместо неё, благодаря ей.

Дети не понимали. Но это было неважно.

Важно было только то, что Анна — давно умершая, давно истлевшая — всё ещё жила в этих детях, в этом доме, в памяти людей, которые её любили.

И это, пожалуй, было лучшим бессмертием, на какое может надеяться человек.