Лента контента

# Катерина Львовна: последний берег

*Продолжение повести «Леди Макбет Мценского уезда» Николая Лескова*

---

Вода была чёрная, как то сукно, которым когда-то обивали столы в купеческих конторах, — и такая же тяжёлая на вид, будто под ней лежало не дно речное, а вся та жизнь, что Катерина Львовна прожила и теперь тащила за собой, как каторжную цепь.

Баржа шла ровно. Конвойные сидели у борта, кутались в шинели и молчали тем особенным молчанием служивых людей, которые насмотрелись на чужое горе до того, что оно сделалось для них чем-то вроде погоды — неприятной, но не их заботой. Один, молодой, с рыжими бакенбардами, иногда поглядывал на Катерину Львовну и тотчас же отворачивался, как будто взгляд её жёг.

А она сидела, Катерина Львовна, на самом носу баржи, где ветер был злее и волна иногда перехлёстывала через борт, обдавая ноги ледяной водой, — сидела и смотрела вперёд, в ту серую муть, где река сливалась с небом и невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое.

Сонетка была где-то позади. Катерина Львовна не оборачивалась. Она знала, что та там, — чувствовала, как собака чувствует другую собаку, — но не оборачивалась, потому что если бы обернулась и увидела её лицо, это лицо, которое украло у неё Сергея, — тогда всё случилось бы раньше, чем она решила, а она хотела решить сама, не по слепой ярости, а по тому холодному, чёрному решению, которое поднималось в ней со дна души, как поднимается вода в колодце.

Сергей. Она думала о нём, и мысли её были такие: не любил. Никогда не любил. Она это знала давно, может быть, с самого начала, — знала тем знанием, которое живёт не в голове, а под сердцем, как нерождённый ребёнок, и которое женщина носит молча, потому что выговорить его — значит умереть от него.

Она ведь убила для него. Свёкра — крысиным ядом, тихо, как тушат свечу. Мужа — руками, и его шея хрустнула под её пальцами, как сухая ветка, и она потом не могла слышать, как ломают хворост для печи. Ребёнка — того, невинного, Федю, — и это было хуже всего, хуже ада, потому что ад она могла себе представить, а то, что она сделала с Федей, представить не могла, и когда пыталась — мысль останавливалась, как лошадь перед обрывом.

Всё это она сделала ради Сергея. Ради того, чтобы он был рядом, чтобы его руки обнимали её по ночам, чтобы его голос говорил ей те слова, которые она принимала за любовь, как принимают фальшивую монету, если очень хочется верить, что она настоящая.

А он, Сергей, — он теперь ходил с Сонеткой по палубе, и смех их доносился до Катерины Львовны, как доносится до утопающего смех с берега.

Ветер усилился. Волна стала крупнее, и баржа качнулась так, что конвойный с рыжими бакенбардами схватился за борт. Катерина Львовна не шелохнулась. Она сидела, как сидит человек, который уже принял решение и теперь только ждёт, когда тело догонит душу.

Она вспомнила отчий дом. Не мценский купеческий двор, нет, — а тот, первый, где она росла, где яблони весной стояли белые, как невесты, и где мать пела ей песню про реку. Река в той песне была тёплая, летняя, и девушка шла к ней с венком из полевых цветов, и вода принимала венок и несла его далеко, туда, где ждал милый. Катерина Львовна тогда спрашивала: а если милый не ждёт? И мать смеялась: ждёт, всегда ждёт.

Не ждёт. Никто не ждёт.

Она подняла глаза к небу. Оно было низкое, серое, и в нём не было ничего — ни бога, ни прощения, ни звезды. Только ветер и влага, и запах реки — тот запах тины и железа, который теперь казался ей запахом судьбы.

Потом она услышала смех. Сонеткин смех — высокий, визгливый, как скрежет ножа по стеклу. И голос Сергея, его голос, который когда-то шептал ей: «Катенька, душа моя», — а теперь шептал другой, и другая прижималась к нему, и другая верила.

Катерина Львовна встала.

Конвойный с бакенбардами посмотрел на неё и снова отвернулся. Что ему? Арестантка стоит у борта. Бывает.

Она пошла. Ноги несли её твёрдо, как в ту ночь, когда она шла к комнате мужа. Тогда тоже была тишина — та особенная тишина перед делом, когда мир затихает, будто и он боится.

Сонетка стояла у борта, спиной к ней, и смотрела на воду, и волосы её, выбившиеся из-под платка, трепал ветер. Катерина Львовна подошла близко — так близко, что почувствовала запах её тела, чужой, молодой, сладковатый, — и в этот момент Сонетка обернулась.

Их глаза встретились.

В глазах Сонетки мелькнуло понимание — быстрое, как молния, и такое же ослепительное. Она поняла. За одно мгновение она увидела всё: и руки Катерины Львовны, и чёрную воду за бортом, и свою смерть — увидела так ясно, как видят своё отражение в тёмном окне.

Она открыла рот — не для крика, а для той последней тишины, которая бывает вместо крика, когда горло перехватывает ужасом.

Катерина Львовна обхватила её. Руки сомкнулись вокруг тонкого тела, как сомкнулись когда-то вокруг шеи мужа, — но теперь она не убивала, нет. Теперь она забирала. Забирала с собой — туда, в чёрную воду, в тот дом, где нет ни купеческих дворов, ни каторжных барж, ни любви, ни измены.

И когда они полетели — обе, сцепившись, как сёстры, как враги, как две половины одной судьбы, — Катерина Львовна успела подумать одно: река. Та самая река из материнской песни. И венок из полевых цветов. И милый, который ждёт.

Вода приняла их тихо, как принимает своих.

Конвойный с рыжими бакенбардами вскочил, закричал, бросился к борту. Но река уже сомкнулась, и на чёрной поверхности остались только круги — расходящиеся, слабеющие, — как последние слова, сказанные в пустую комнату.

Баржа шла дальше. Ветер дул. Небо молчало.

А где-то далеко, на мценском кладбище, яблоня, посаженная когда-то над могилой измайловского свёкра, роняла последние осенние листья на землю, которая давно уже приняла все тайны этого дома, — и хранила их, как хранит земля всё: молча, терпеливо, навсегда.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как этапная партия поглотила Катерину Львовну. Мценский уезд позабыл о страшных событиях в доме Измайловых, и лишь старые бабки на завалинках нет-нет да и вспоминали молодую купчиху, сгинувшую на каторге.

В опустевшем измайловском доме поселился новый хозяин — дальний родственник покойного Зиновия Борисыча. Фёдор Игнатьевич Измайлов был человек осторожный, богомольный, и первым делом велел отслужить молебен во всех комнатах, особливо в той спальне, где, по слухам, и приключилось главное злодейство.

Дом был хорош, крепок, амбары полны, и дело купеческое шло споро. Фёдор Игнатьевич женился на тихой, бледной девице из соседнего городка, и жизнь в измайловском доме потекла размеренно и сонно.

Однако же судьба готовила Фёдору Игнатьевичу испытание.

В осенний вечер, когда дождь хлестал по окнам, в ворота измайловского дома постучалась странница. Была она не стара и не молода, лицо имела жёлтое, испитое, но глаза — чёрные, жгучие, страшные — смотрели из-под низко надвинутого платка с такой силой, что работник, отворивший калитку, невольно отшатнулся.

— Пустите переночевать, Христа ради, — проговорила странница хриплым голосом. — Замёрзла, с дороги сбилась.

Фёдор Игнатьевич, человек набожный, велел накормить и обогреть путницу. Её усадили в людской, дали щей и хлеба. Странница ела жадно, по-звериному, не поднимая глаз.

— Откуда бредёшь, божий человек? — спросила её стряпуха Матрёна.

— Издалека, — отвечала странница. — Из такого далёка, куда по своей воле никто не ходит.

Матрёна перекрестилась, почуяв недоброе.

— Из острога, что ли?

Странница подняла голову, и Матрёна ахнула. Она узнала это лицо. Пусть прошло пятнадцать лет, пусть щёки ввалились и волосы посеребрились, — но эти глаза невозможно было забыть.

— Катерина... Львовна... — прошептала Матрёна побелевшими губами.

— Молчи, — сказала странница спокойно. — Молчи, коли жить хочешь.

Катерина Львовна не утонула тогда в ледяной воде. Когда она увлекла за собой Сонетку в тёмную глубину, её, полумёртвую, выловили конвойные. Отлежавшись в лазарете, она была снова отправлена в этап и дошла-таки до места назначения.

Пятнадцать лет каторги изменили её. От прежней пышной красоты не осталось и следа. Но в груди её по-прежнему горел тёмный огонь — огонь, который не могли погасить ни сибирские морозы, ни тяжкий труд, ни побои надзирателей.

Сергей давно умер — сгинул в первую же зиму от чахотки и тоски. Катерина Львовна узнала об этом равнодушно. Любовь, сжигавшая её когда-то, давно перегорела в пепел. Осталась только одна мысль — вернуться в Мценск, в свой дом, который она по-прежнему считала своим.

И вот она вернулась.

В ту ночь Фёдор Игнатьевич спал дурно. Ему снились кошмары — какие-то тёмные фигуры бродили по дому, скрипели половицы, слышался женский смех. Он проснулся в холодном поту и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.

Утром он узнал, что странница ушла ещё до рассвета. На столе в людской остался только медный образок — Богородица с тёмным ликом.

— Что это? — спросил Фёдор Игнатьевич.

Матрёна стояла перед ним, трясясь всем телом.

— Барин, — прошептала она, — барин, это она была... Катерина Львовна... Та самая...

Фёдор Игнатьевич побледнел, но взял себя в руки.

— Вздор, — сказал он строго. — Катерина Измайлова утонула в реке, это всем известно. Ты обозналась, дура.

Но в глубине души он знал, что Матрёна не ошиблась. И с того дня покой оставил измайловский дом.

Сначала начали пропадать вещи — мелочь: ленты, платки, нитка жемчуга. Потом кто-то стал по ночам ходить по саду. Работники клялись, что видели женскую фигуру у колодца, но когда подходили ближе — никого не оказывалось.

Жена Фёдора Игнатьевича, Анна Николаевна, слегла в горячке. Она бредила, кричала, что кто-то душит её по ночам, что чьи-то холодные руки сжимают ей горло. Доктор только качал головой и прописывал капли.

— Нервы, — говорил он. — У барыни слабые нервы.

Но Фёдор Игнатьевич понимал, что дело не в нервах. Дом был проклят, и проклятие это имело имя — Катерина Львовна Измайлова.

Однажды ночью Фёдор Игнатьевич проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Он открыл глаза и увидел её.

Катерина Львовна стояла у его постели, неподвижная, как статуя. Лунный свет падал на её лицо, придавая ему мертвенную бледность. Губы её шевелились, но не издавали ни звука.

— Уходи... — наконец выдавил он из себя. — Уходи, нечистая сила!

Катерина Львовна улыбнулась. Улыбка эта была страшнее любого крика.

— Я дома, — сказала она. — Это мой дом. Это моя кровать. Это моё место.

И исчезла, словно её и не было.

Наутро Фёдор Игнатьевич велел закладывать лошадей. Он решил бежать — бежать из этого проклятого дома, из этого проклятого города, от этой проклятой женщины, которая даже после смерти — а он был уверен теперь, что она мертва, что это был призрак, — не желала отпускать свою добычу.

Он уехал в тот же день, увезя с собой больную жену. Дом остался пустым, брошенным. Окна его заколотили, ворота заперли на тяжёлый замок.

Но по ночам, говорили местные жители, в окнах верхнего этажа иногда мелькал свет. И кто-то ходил по тёмным комнатам, скрипя половицами.

Катерина Львовна вернулась домой.

***

Прошло ещё десять лет. Измайловский дом совсем обветшал. Крыша провалилась, стены покосились, сад зарос бурьяном. Местные жители обходили его стороной, крестясь и шепча молитвы.

Однажды в Мценск приехал молодой чиновник из столицы — он собирал материалы для какого-то научного труда о провинциальном быте. Ему рассказали историю измайловского дома, и он, человек просвещённый, решил осмотреть его.

Он пришёл туда в ясный полдень. Перелез через обвалившийся забор, пробрался через заросли крапивы и бурьяна, толкнул покосившуюся дверь.

Внутри было темно и пыльно. Пахло сыростью и тлением. Молодой человек прошёл по комнатам, заглядывая в углы.

В одной из комнат — той самой спальне — он нашёл странную вещь: на полу, в слое пыли, лежал медный образок. Богородица с тёмным ликом.

Он поднял его, повертел в руках. И в этот момент услышал за спиной тихий смех.

Молодой человек обернулся. В дверях стояла женщина. Она была стара, очень стара, но глаза её — чёрные, жгучие, страшные — горели молодым огнём.

— Положи, — сказала она. — Это моё.

Молодой человек выронил образок и бросился прочь. Он бежал через сад, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни. За спиной его звучал смех — тихий, довольный смех.

Он выбрался на улицу и долго стоял, прислонившись к забору соседнего дома, пытаясь отдышаться. Сердце его колотилось так, словно хотело выскочить из груди.

— Что с вами, барин? — спросил проходивший мимо мужик.

— Там... там женщина... — пробормотал молодой человек.

Мужик посмотрел на измайловский дом и перекрестился.

— Это она, — сказал он спокойно. — Катерина Львовна. Она никуда не ушла. Она тут живёт.

— Но как... как это возможно? Ей должно быть...

— А ей всё равно, барин. Ей всё равно, сколько лет. Она — хозяйка. И будет тут жить, пока дом стоит.

Молодой человек уехал из Мценска в тот же день. В своих записках о провинциальном быте он не упомянул об измайловском доме ни словом.

А дом стоял. Покосившийся, полуразрушенный, но — стоял. И в окнах его по ночам иногда мелькал свет.

Катерина Львовна была дома.