Лента контента

В Туле, где железо звенит даже во сне и младенца можно убаюкать стуком молотка, жил мастеровой ученик Федька Косой. Косой он был только по прозвищу, а глаз имел верный: с трех аршин видел на винте такую резьбу, какую иной генерал и в подзорную трубу не разглядит.

Служил Федька у старого оружейника Пахома Данилыча, который по праздникам любил рассказывать про левшу, про аглицкую блоху и про то, как важные господа сгубили государству полезный совет насчет ружейного кирпича. Молодежь сперва хохотала, а потом, когда старик кашлял и молчал, слушала уже совсем без смеха.

На Спасов день полез Федька на чердак за сухими досками и нашел под сломанным станком жестяную коробочку, перевязанную ремешком. В коробочке лежали три вещи: крохотный стальной молоточек, подкова величиной с маковое зерно и бумажка, на которой полууставом было выведено: Не скобли ствол кирпичом, а береги маслом и чистой паклей. Тогда ружье бьет ровно, а солдат жив остается.

Федька три раза перечитал записку, почесал затылок и подумал: если это брехня, меня дураком обзовут; а если правда, то мы дураки уже сто лет. Мысль вышла такая неприятная, что он даже обедать не пошел и понес находку в заводскую канцелярию.

Там сидел писарь в зеленом сукне и пил чай с малиной.
— Чего тебе?
— Дело государственное, — сказал Федька и выложил коробочку.
Писарь посмотрел одним глазом, вторым на часы.
— Государственное у нас по четвергам.
— А сегодня?
— Сегодня среда, стало быть, терпеть надо.

Федька не стерпел и пошел к полицмейстеру. Полицмейстер сперва обрадовался, что принесли не жалобу на соседа, а что-то новое, но, прочитав бумажку, нахмурился:
— Почерк подозрительный. Может, польская интрига.
— Какая же интрига, когда про паклю?
— В интриге, братец, все бывает, — сказал полицмейстер и велел отослать бумагу на экспертизу в губернию.

В губернии бумажка пролежала бы до Рождества, если бы не случай. В трактире Федька разговорился с молодым штабс-капитаном Зориным, недавно прибывшим в арсенал. Капитан был из тех упрямых людей, у которых сапоги всегда в пыли, потому что они больше ходят, чем ездят.
— Покажи-ка, что за мудрость, — сказал он.
Прочитал, свистнул и сразу спросил:
— А кто это написал?
— Говорят, от левши осталось.
— Говорят не годится. Проверять будем.

Через два дня на стрельбище поставили две партии ружей: одни, как водится, вычищенные кирпичом до белизны, другие — по записке, маслом и паклей. Солдатам велели стрелять по мишеням на дальнем валу. После третьего залпа у первой партии начали клинить затворы, а у второй шло ровно, будто часы в соборе пробили и не сбились.

Капитан Зорин потер ладони:
— Вот тебе и интрига.
Писарь, который приехал смотреть из любопытства, шепнул:
— А как это оформить, чтоб без виноватых?
— Очень просто, — ответил капитан. — Напишем, что найден усовершенствованный отечественный способ, испробован и одобрен.
— А левшу куда?
— В совесть, — сказал капитан.

Осенью вышло циркулярное предписание: чистить ружья мягко, кирпич в ствол не пускать. Бумага была составлена так торжественно, будто ее придумали в ту самую минуту под звон фанфар. Федьке за хлопоты выдали рубль серебром и благодарность на словах, которую нельзя было ни пропить, ни в рамку вставить.

Пахом Данилыч, узнав, перекрестился:
— Ну, хоть через сто лет, а слово мастера дошло.
Федька усмехнулся:
— Дошло-то дошло, дедушка, да как долго оно по кабинетам пешком ходило.
— Такова у нас дорога, — ответил старик. — Умная мысль сначала обобьет все пороги, а потом уже входит в дверь как начальство.

И с той поры в Туле, когда новый ученик уж очень зазнавался, ему говорили: не торопись, брат. Железо любит терпеливых, а правда любит упрямых. И если где-нибудь в бумагах опять заведется кирпичная премудрость, найдется кому напомнить, что у левши руки были короткие, да память у России длинная.

# Катерина Львовна: последний берег

*Продолжение повести «Леди Макбет Мценского уезда» Николая Лескова*

---

Вода была чёрная, как то сукно, которым когда-то обивали столы в купеческих конторах, — и такая же тяжёлая на вид, будто под ней лежало не дно речное, а вся та жизнь, что Катерина Львовна прожила и теперь тащила за собой, как каторжную цепь.

Баржа шла ровно. Конвойные сидели у борта, кутались в шинели и молчали тем особенным молчанием служивых людей, которые насмотрелись на чужое горе до того, что оно сделалось для них чем-то вроде погоды — неприятной, но не их заботой. Один, молодой, с рыжими бакенбардами, иногда поглядывал на Катерину Львовну и тотчас же отворачивался, как будто взгляд её жёг.

А она сидела, Катерина Львовна, на самом носу баржи, где ветер был злее и волна иногда перехлёстывала через борт, обдавая ноги ледяной водой, — сидела и смотрела вперёд, в ту серую муть, где река сливалась с небом и невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое.

Сонетка была где-то позади. Катерина Львовна не оборачивалась. Она знала, что та там, — чувствовала, как собака чувствует другую собаку, — но не оборачивалась, потому что если бы обернулась и увидела её лицо, это лицо, которое украло у неё Сергея, — тогда всё случилось бы раньше, чем она решила, а она хотела решить сама, не по слепой ярости, а по тому холодному, чёрному решению, которое поднималось в ней со дна души, как поднимается вода в колодце.

Сергей. Она думала о нём, и мысли её были такие: не любил. Никогда не любил. Она это знала давно, может быть, с самого начала, — знала тем знанием, которое живёт не в голове, а под сердцем, как нерождённый ребёнок, и которое женщина носит молча, потому что выговорить его — значит умереть от него.

Она ведь убила для него. Свёкра — крысиным ядом, тихо, как тушат свечу. Мужа — руками, и его шея хрустнула под её пальцами, как сухая ветка, и она потом не могла слышать, как ломают хворост для печи. Ребёнка — того, невинного, Федю, — и это было хуже всего, хуже ада, потому что ад она могла себе представить, а то, что она сделала с Федей, представить не могла, и когда пыталась — мысль останавливалась, как лошадь перед обрывом.

Всё это она сделала ради Сергея. Ради того, чтобы он был рядом, чтобы его руки обнимали её по ночам, чтобы его голос говорил ей те слова, которые она принимала за любовь, как принимают фальшивую монету, если очень хочется верить, что она настоящая.

А он, Сергей, — он теперь ходил с Сонеткой по палубе, и смех их доносился до Катерины Львовны, как доносится до утопающего смех с берега.

Ветер усилился. Волна стала крупнее, и баржа качнулась так, что конвойный с рыжими бакенбардами схватился за борт. Катерина Львовна не шелохнулась. Она сидела, как сидит человек, который уже принял решение и теперь только ждёт, когда тело догонит душу.

Она вспомнила отчий дом. Не мценский купеческий двор, нет, — а тот, первый, где она росла, где яблони весной стояли белые, как невесты, и где мать пела ей песню про реку. Река в той песне была тёплая, летняя, и девушка шла к ней с венком из полевых цветов, и вода принимала венок и несла его далеко, туда, где ждал милый. Катерина Львовна тогда спрашивала: а если милый не ждёт? И мать смеялась: ждёт, всегда ждёт.

Не ждёт. Никто не ждёт.

Она подняла глаза к небу. Оно было низкое, серое, и в нём не было ничего — ни бога, ни прощения, ни звезды. Только ветер и влага, и запах реки — тот запах тины и железа, который теперь казался ей запахом судьбы.

Потом она услышала смех. Сонеткин смех — высокий, визгливый, как скрежет ножа по стеклу. И голос Сергея, его голос, который когда-то шептал ей: «Катенька, душа моя», — а теперь шептал другой, и другая прижималась к нему, и другая верила.

Катерина Львовна встала.

Конвойный с бакенбардами посмотрел на неё и снова отвернулся. Что ему? Арестантка стоит у борта. Бывает.

Она пошла. Ноги несли её твёрдо, как в ту ночь, когда она шла к комнате мужа. Тогда тоже была тишина — та особенная тишина перед делом, когда мир затихает, будто и он боится.

Сонетка стояла у борта, спиной к ней, и смотрела на воду, и волосы её, выбившиеся из-под платка, трепал ветер. Катерина Львовна подошла близко — так близко, что почувствовала запах её тела, чужой, молодой, сладковатый, — и в этот момент Сонетка обернулась.

Их глаза встретились.

В глазах Сонетки мелькнуло понимание — быстрое, как молния, и такое же ослепительное. Она поняла. За одно мгновение она увидела всё: и руки Катерины Львовны, и чёрную воду за бортом, и свою смерть — увидела так ясно, как видят своё отражение в тёмном окне.

Она открыла рот — не для крика, а для той последней тишины, которая бывает вместо крика, когда горло перехватывает ужасом.

Катерина Львовна обхватила её. Руки сомкнулись вокруг тонкого тела, как сомкнулись когда-то вокруг шеи мужа, — но теперь она не убивала, нет. Теперь она забирала. Забирала с собой — туда, в чёрную воду, в тот дом, где нет ни купеческих дворов, ни каторжных барж, ни любви, ни измены.

И когда они полетели — обе, сцепившись, как сёстры, как враги, как две половины одной судьбы, — Катерина Львовна успела подумать одно: река. Та самая река из материнской песни. И венок из полевых цветов. И милый, который ждёт.

Вода приняла их тихо, как принимает своих.

Конвойный с рыжими бакенбардами вскочил, закричал, бросился к борту. Но река уже сомкнулась, и на чёрной поверхности остались только круги — расходящиеся, слабеющие, — как последние слова, сказанные в пустую комнату.

Баржа шла дальше. Ветер дул. Небо молчало.

А где-то далеко, на мценском кладбище, яблоня, посаженная когда-то над могилой измайловского свёкра, роняла последние осенние листья на землю, которая давно уже приняла все тайны этого дома, — и хранила их, как хранит земля всё: молча, терпеливо, навсегда.

Иван Северьяныч Флягин умолк. Пассажиры на палубе переглядывались, и тишина стояла такая, что слышно было, как вода плещет о борт парохода да чайки кричат над Ладогой. Наконец один из слушателей — тот самый купец, что всё время кивал головою, — крякнул и спросил:

— А что же далее-то было, Иван Северьяныч? Вы сказывали, что на вас дух пророчества нисходит и что ожидаете войны. Так дождались ли?

Флягин посмотрел на купца тем своим особенным взглядом, в котором сочеталась и кротость, и какая-то нездешняя сила, и ответил не сразу, а сперва провёл ладонью по лицу, будто снимая невидимую паутину.

— Войны я не дождался, — сказал он, — а дождался того, чего вовсе не ожидал. Но расскажу по порядку.

Он снова помолчал, и видно было, что воспоминание, к которому он подступался, давалось ему нелегко.

— Из монастыря-то меня, видите ли, отпустили. Не то чтобы совсем отпустили, а как бы отослали. Настоятель наш, отец Илларион, человек был мудрый и прозорливый, и он мне однажды так говорит: «Иван, — говорит, — ты, брат, для монастыря слишком беспокоен. Ты не злой человек, а стихия. Стихию же в стенах удержать нельзя — она либо стены порушит, либо сама задохнётся. Ступай-ка ты, — говорит, — на богомолье, в Оптину пустынь, а там видно будет».

Я, разумеется, не стал перечить, ибо послушание есть первая добродетель инока, собрался и пошёл. А пошёл я пешком, как и подобает страннику, и путь мой лежал через такие места, которые ещё раз перевернули всю мою судьбу.

— И что же случилось? — не удержался молодой человек в офицерском мундире.

— А случилось вот что, — продолжал Иван Северьяныч. — На третий день пути, когда я уже миновал Тихвин и шёл лесной дорогой, набрёл я на постоялый двор, стоявший в таком глухом месте, что и представить трудно, для кого он поставлен. Лес кругом — ёлки да осины, — дорога еле видна, а тут — изба, и при ней конюшня на четыре стойла, и всё содержится в добром порядке.

Вхожу — а за столом сидит человек, и при первом же взгляде на него у меня что-то внутри дрогнуло. Был он невысокий, сухой, лицо тёмное, точно загорелое навеки, а глаза — глаза были такие, что я подобных ни прежде, ни после не видывал: серые, как осеннее небо, и в них такая тоска стояла, словно этот человек видел что-то такое, чего видеть человеку не положено.

— Садись, странник, — говорит он мне. — Я тебя давно жду.

Меня, признаюсь, эти слова озадачили. Как так — ждёт? Я ведь и сам не знал, что этой дорогой пойду, а свернул случайно, когда основной тракт размыло дождями.

— Как же вы можете меня ждать, — говорю, — когда мы с вами вовсе не знакомы?

А он усмехнулся — так невесело, точно ему от собственной улыбки больно стало — и отвечает:

— Я, брат, не тебя лично ждал, а вот такого, как ты. Странника. Человека, которому можно рассказать, потому что он дальше пойдёт и унесёт с собою, и ничего здесь не останется.

Тут я понял, что у этого человека на совести камень лежит, и камень тяжёлый, и он ищет, кому бы его передать — не в смысле вины, а в смысле рассказа, — чтобы не одному нести.

Сел я за стол, хозяин поставил передо мной щей и хлеба, и незнакомец начал говорить.

Звали его Пётр Алексеевич, и был он в прошлом, как и я, конэсер, то есть знаток лошадей. И тут между нами установилось такое понимание, которое бывает только между людьми одного ремесла: мы оба знали, что такое — смотреть лошади в глаза и видеть в них душу, которая иной раз чище и благороднее человеческой.

— У меня, — говорит Пётр Алексеевич, — была кобыла, какой свет не производил. Дидона — так я её назвал. Масти караковой, стати царственной, а бежала так, будто земли не касалась, а летела на вершок от неё. Я за неё на ярмарке в Лебедяни отдал всё, что имел, и ещё в долг влез, но ни секунды не жалел. С этой лошадью я бы на любых скачках первым пришёл. Да вот беда — не скачки определили нашу судьбу.

Он замолчал и долго смотрел в одну точку, а потом продолжил, и голос у него стал таким, что мне даже жутко сделалось:

— Приехал к нам в уезд новый помещик. Молодой, из Петербурга, с деньгами и с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, привыкших всё покупать. Увидел мою Дидону — и загорелся. Стал предлагать деньги. Я отказал. Он удвоил цену — я опять отказал. Он утроил — а я ему говорю: «Вы, ваше сиятельство, хоть весь уезд мне предложите, а Дидону не продам, потому что она не вещь, а существо, и мы с ней друг другу присягнули».

Я слушал его и узнавал своё собственное — ту же привязанность, то же понимание лошадиной натуры, которое невозможно объяснить тому, кто её не испытал. И я кивал, потому что знал, что будет дальше, — знал тем внутренним чутьём, которое мне было отпущено.

— И он её увёл? — спросил я.

Пётр Алексеевич посмотрел на меня с такой благодарностью, будто я снял с него половину ноши одним этим вопросом.

— Хуже, — сказал он. — Он её убил. Не сам — руками. Он подослал своего конюха, и тот ночью подсыпал ей чего-то в корм. Наутро я нашёл её в стойле — она лежала на боку, и глаза были открыты, и в этих глазах, Иван Северьяныч, стояло такое удивление, такое недоумение, словно она до последнего мгновения не могла поверить, что человек способен на такое.

Тут я почувствовал, что слёзы подступают мне к горлу — а я человек не слезливый, вы сами видите — но эта история проникла в меня, как нож, потому что в ней было всё, что я сам пережил: и Грушеньку я вспомнил, и тех лошадей, которых через мою жизнь прошло столько, что иному табунщику не снилось.

— И что же вы сделали? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— А то, что и вы бы сделали на моём месте, — ответил Пётр Алексеевич. — Я пошёл к нему.

Он не договорил, но и не нужно было. Всё было ясно по его лицу, по его рукам — большим, тяжёлым рукам конэсера, привыкшим и к узде, и к ласке.

— И вот, — продолжал он тише, — с тех пор я живу здесь, на этом постоялом дворе, и никуда не еду. Потому что мне некуда ехать. Человека того я не убил — Господь удержал мою руку в последний миг. Но я ударил его, и ударил крепко, и он упал, и я думал, что он умер. И бежал. А потом узнал, что он жив, но покалечен. И теперь не знаю, что мне делать — то ли радоваться, что не убил, то ли печалиться, что душа моя всё равно убийством повреждена, ибо намерение было.

Я слушал его, и мне открывалось нечто такое, что я давно предчувствовал, но не мог облечь в слова: что все мы, странники и очарованные, ходим по одним и тем же кругам, и грехи наши — одни и те же грехи, и спасение — одно и то же спасение.

— Послушай, Пётр Алексеевич, — сказал я ему тогда, — я тебе вот что скажу. Я сам человек, который убивал — и монаха в молодости засёк, и Грушеньку столкнул, и на войне людей губил. И вот я жив, и иду в Оптину пустынь, и дух мой не пал, хотя и ранен. А знаешь, почему не пал? Потому что Господь ведёт не тех, кто чист, а тех, кто идёт. Вот ты сидишь здесь и гниёшь на этом постоялом дворе, а тебе надо встать и идти. Куда — неважно. Хоть со мной.

Пётр Алексеевич долго молчал, и я видел, как в нём что-то происходит — так бывает, когда лёд на реке уже готов тронуться, но ещё держится, и нужен один только толчок.

— А возьмёшь? — спросил он наконец.

— Возьму, — сказал я.

И мы пошли вместе.

Флягин остановился и обвёл слушателей взглядом. На палубе к этому времени стало людно: народ подтягивался, привлечённый его рассказом, и даже капитан парохода выглядывал с мостика.

— И дошли вы до Оптиной? — спросил купец.

— Дошли, — ответил Флягин. — Но не сразу. По дороге с нами приключилось ещё одно обстоятельство, о котором я должен рассказать, потому что оно составляет самую суть того, что мне открылось.

Шли мы уже пятый день, и под Калугой, на большой дороге, повстречали обоз. Обоз вёз лошадей — тридцать голов, и всё лошади добрые, ухоженные. Я, конечно, остановился — я мимо лошадей пройти не могу, это выше моих сил. И Пётр Алексеевич остановился. И мы оба стали смотреть.

И тут среди этих тридцати голов я увидел одну кобылу, и сердце моё остановилось. Потому что это была она — та самая, которую я знал. Не Дидона, нет, — другая. Это была дочь той кобылы, которую я когда-то, ещё при графе, выходил от лихорадки, когда все махнули рукой, а я три ночи не спал и грел ей бока собственным телом. Я узнал её по масти — белая звёздочка на лбу, точно брызга молока, — и по глазам, потому что глаза у лошадей, как и у людей, передаются по роду.

И она меня узнала. Повернула голову, посмотрела — и заржала. Тихо так, не громко, — как мать зовёт жеребёнка.

Тут я понял всё. Я понял, что Господь водил меня по степям и монастырям, по войнам и плену, по цыганским шатрам и княжеским конюшням не случайно, а для того, чтобы я в конце концов оказался на этой самой дороге, в этот самый час, и увидел эту лошадь, и чтобы она увидела меня. Потому что в этом мире всё связано — каждый человек, каждое существо, каждый шаг, — и нет ничего потерянного, а есть только долгие, окольные пути, по которым мы возвращаемся к тому, что наше.

Пётр Алексеевич стоял рядом и молчал, и я видел, что он тоже понял, потому что у него по щеке текла слеза — одна, крупная, — и он её не вытирал.

— И что же вы сделали? — прошептал офицер.

— А ничего, — сказал Флягин просто. — Я подошёл к ней, погладил по морде, она ткнулась мне в ладонь тёплыми губами, и мы постояли так. А потом обоз двинулся дальше, и она пошла со всеми. И я пошёл дальше, своей дорогой. Потому что не всё, что наше, нужно удерживать. Иногда достаточно знать, что оно есть, — и идти дальше.

Он замолчал окончательно. Пароход подходил к пристани, и уже видны были купола монастыря, белевшие на фоне тёмного леса.

— Вот так-то, господа, — сказал Иван Северьяныч, поднимаясь с бухты каната, на которой сидел. — А в Оптину мы дошли, и Пётр Алексеевич там остался. А я — я вот опять иду. Потому что моя судьба — не останавливаться.

Он взял свой узелок, перекинул через плечо и пошёл к сходням, огромный, как мифологический богатырь, и лёгкий, как человек, которому нечего терять. И пассажиры молча расступились перед ним, словно чувствуя, что этот человек несёт в себе что-то такое, перед чем следует посторониться.

Когда весть о смерти левши дошла до Тулы, тульские мастера три дня не разговаривали. Ходили по улицам молча, глядели в землю и только крестились, проходя мимо Оружейной слободы. На четвёртый день старший из мастеровых, Кузьма Ильич, собрал всех в той самой горнице, где когда-то они подковывали аглицкую блоху.

Горница была маленькая, закопчённая, с низким потолком, о который непременно стукался всякий рослый человек. Лампадка теплилась перед образами, и в её неверном свете лица мастеровых казались совсем старыми, хотя были между ними и молодые.

— Братцы, — сказал Кузьма Ильич и сел на лавку, потому что ноги у него дрожали, — братцы, левшу нашего уморили. В больнице для безродных помер, на холодном полу, и даже доктор к нему настоящий не подошёл. А он, братцы, перед смертью одно только и говорил: чтобы передали государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят, и чтоб и у нас не чистили, а то, храни бог, война случится, а ружья стрелять не годятся.

— И что ж, передали? — спросил молодой мастеровой Митька, который в ту пору ещё только учился тонкой работе.

— Нет, Митенька, не передали. Потому что у нас так заведено: мужицкое слово до верху не доходит. Оно как искра — летит-летит, да и тухнет, до пороховой бочки не долетевши.

Мастеровые замолчали. Потом один из них, косоглазый Пётр, прозванный Филимоном за то, что он когда-то сделал серебряную мышку, которая бегала по столу сама, — этот Филимон крякнул и сказал:

— А не сделать ли нам что-нибудь такое, чтобы уж непременно дошло? Не блоху подковать, а что-нибудь такое, чтобы и генералы рты пораскрывали, и до самого государя дело дошло бы без промедления?

— Что, например? — спросил Кузьма Ильич.

— А я вот что думаю, — сказал Филимон и понизил голос, хотя в горнице были свои. — Левша-покойник что говорил? Что ружья кирпичом чистить не надо. Стало быть, дело военное, и дело важное. А ежели мы возьмём и сделаем такое ружьё, которое вовсе чистить не потребно, потому что оно само себя чистит? Вот тогда и генерал призадумается, и до государя слово дойдёт — не мужицким голосом, а железным.

Мысль эта всех поразила. Мастеровые заговорили разом, перебивая друг друга, и каждый предлагал своё. Один говорил, что нужно делать ствол из такого сплава, к которому грязь не пристаёт. Другой утверждал, что надо приспособить внутри ствола маленький механизм наподобие ёршика. Третий предлагал вовсе отказаться от пороха и стрелять сжатым воздухом, как в Европе на ярмарках стреляют по жестяным зайцам, только в тысячу раз сильнее.

Кузьма Ильич слушал всех, кивал и записывал огрызком карандаша на обрывке обёрточной бумаги. Когда все наговорились, он встал и сказал:

— Значит, так и сделаем. Только уговор, братцы: работаем так же, как тогда, когда левша блоху подковывал. Никому ни слова, двери на запор, а иконам — поклон.

И заперлись тульские мастера.

Три месяца из горницы шёл стук — мерный, негромкий, словно бы кто-то очень маленький и очень упрямый стучался в стену, прося, чтоб его выпустили. Соседи прислушивались и дивились, но спрашивать не смели, потому что тульский мастер, когда работает, это всё равно что монах на молитве — мешать грех.

Через три месяца Кузьма Ильич вышел. Был он худой, жёлтый, борода отросла и стала похожа на мочалку, но глаза горели.

— Готово, — сказал он жене. — Собери мне котомку. Я в Петербург иду.

Жена заголосила, потому что мужик, который идёт в Петербург, — это как письмо, брошенное в реку: может, доплывёт, а может, и нет. Но Кузьма Ильич был непреклонен.

В Петербурге его, разумеется, никто не ждал. Пришёл он к Зимнему дворцу, встал у ворот и стоял. Часовой на него посмотрел и спросил:

— Чего тебе, борода?

— Мне к государю, — сказал Кузьма Ильич. — Я ружьё принёс.

— Какое ружьё? — спросил часовой и на всякий случай отступил на шаг.

— Самочистное. Его чистить кирпичом не надо. Оно само.

Часовой покачал головой и сказал:

— Проходи, мужик. Здесь тебе не слобода.

Но Кузьма Ильич не ушёл. Он стоял у ворот день, и другой, и третий. На четвёртый день пошёл дождь, холодный, петербургский, от которого даже камни, кажется, сыреют и начинают кашлять. Кузьма Ильич промок до нитки, но не двинулся с места.

На пятый день его заметил граф Клейнмихель, который проезжал мимо в карете и, увидев мокрого мужика с каким-то свёртком, велел остановиться.

— Что за явление? — спросил граф адъютанта.

— Тульский мастеровой, ваше сиятельство. Говорит, ружьё принёс.

— Какое ружьё?

— Самочистное, говорит.

Граф Клейнмихель задумался. Он был человек государственного ума и знал, что иногда из мужицкой глупости рождается нечто дельное, как из навоза — грибы.

— Приведите его, — сказал граф.

Кузьму Ильича привели. Он развернул тряпицу, в которой было завёрнуто ружьё. С виду ружьё было обыкновенное, и граф даже разочаровался. Но когда Кузьма Ильич показал, как оно устроено внутри, граф присвистнул и велел тотчас везти мастера к военному министру.

Военный министр ружьё осмотрел, попробовал, выстрелил три раза и обнаружил, что ствол действительно остаётся чистым. Он был так изумлён, что даже забыл спросить, откуда мастеровой. Потом вспомнил, спросил, и когда услышал, что из Тулы, махнул рукой и сказал:

— Опять тульские. Откуда вы такие берётесь?

— Из России, ваше превосходительство, — ответил Кузьма Ильич просто.

Доложили государю. Государь ружьё осмотрел, остался доволен и велел Кузьму Ильича наградить. Ему дали медаль и сто рублей серебром.

А Кузьма Ильич, получив медаль и деньги, попросил дозволения сказать ещё одно слово.

— Говори, — разрешил государь.

— Ваше величество, — сказал Кузьма Ильич, — у нас тут в Петербурге мастер был, тульский, левшой звали. Он аглицкую блоху подковал, а его в больнице для безродных уморили. И перед смертью он просил передать вашему величеству, чтобы ружья кирпичом не чистили. Вот я его ружьё и принёс — ружьё, которое чистить не нужно. Это не моё ружьё, ваше величество. Это его.

Государь помолчал. Потом спросил:

— Как звали этого мастера? Настоящее имя?

— Не могу знать, ваше величество, — ответил Кузьма Ильич. — Мы его просто левшой звали. А настоящего имени у нас в Туле никто не помнит.

И это было самое печальное в этой истории — не то, что левша умер, и не то, что его слово не дошло вовремя, а то, что настоящего имени его не помнил никто. Даже те, кто его любил.

А ружьё самочистное военное ведомство, разумеется, на вооружение не приняло. Потому что приняли другое ружьё — аглицкое, которое чистить кирпичом тоже не требовалось, но стоило в десять раз дороже. И это тоже было по-нашему, потому что в России так повелось: своего мастера не ценят, покуда жив, а когда помрёт — плачут, но уже поздно.

А медаль Кузьмы Ильича его внуки потом продали на Сухаревском рынке за полтинник, потому что не знали ей цены. И это тоже по-нашему.

Такие-то дела.

Прошло без малого сорок лет с тех пор, как безвестный тульский мастер, прозванный Левшой, испустил последний вздох в простонародной больнице. Имя его забылось, могила затерялась, и только старики в оружейных мастерских ещё помнили предание о человеке, который подковал английскую блоху.

Но у Левши остался сын, а у сына — внук, и этот внук, названный в честь деда Николаем, унаследовал от него не только косоглазие, но и удивительный дар видеть то, чего не видят другие.

Случилось же с этим внуком вот что.

В ту пору царствовал уже Александр Третий, государь грузный и осанистый, который любил всё русское и к иностранцам относился с подозрением. И вот однажды доложили ему, что американцы изобрели какую-то особенную машинку, которая сама печатает буквы на бумаге быстрее, чем десять писарей, и что эту машинку хотят продать в Россию за большие деньги.

Государь нахмурился и сказал:

— Неужто у нас своих мастеров нет? Пошлите-ка в Тулу, пусть тамошние умельцы посмотрят, что это за машинка, и сделают такую же, только лучше.

Послали в Тулу. А там как раз Николай Левшин — так звался внук того самого Левши — работал в оружейной мастерской. Был он молод, но славился уже тем, что мог починить любой механизм, даже такой, какого раньше не видывал.

— Вот тебе, Николай, задание от самого государя, — сказал ему мастер-старшина. — Разберись в этой американской штуке и сделай нашу, русскую.

Николай посмотрел на машинку, покрутил её, понажимал кнопки и сказал:

— Хитро придумано. Но я берусь сделать не хуже, а может, и лучше. Только дайте мне сроку три месяца и не мешайте.

Дали ему срок и не мешали.

***

Три месяца Николай не выходил из своей каморки. Жена приносила ему еду, но он почти не ел. Дети подходили к двери, но он не открывал. Соседи говорили, что он, должно быть, рехнулся, как его дед, который тоже был не от мира сего.

Но когда три месяца прошли, Николай вышел из каморки, бледный как полотно, но с горящими глазами, и вынес с собою машинку.

Машинка эта была поменьше американской, но работала не хуже. А главное — буквы в ней были русские, и располагались они не как попало, а по особому порядку, который Николай сам придумал, чтобы пальцы не уставали.

— Вот, — сказал он. — Несите государю.

Повезли машинку в Петербург. Государь посмотрел, попробовал и остался доволен.

— Молодец туляк! — сказал он. — Наградить его как следует.

Но тут вмешался один придворный немец, который был советником по техническим делам и очень не любил, когда русские что-то делали без его участия.

— Ваше величество, — сказал он, — позвольте заметить, что эта машинка, хоть и работает, но сделана грубо. Американская гораздо изящнее. И потом, кто будет чинить русскую машинку, если она сломается? У нас нет таких мастеров.

Государь задумался. А немец продолжал:

— Лучше купить американские машинки. Они надёжнее, и запасные части к ним всегда можно выписать.

И государь, который был человеком практичным, согласился. Американские машинки закупили, а русскую отдали в музей — для истории.

***

Когда Николай узнал об этом, он очень огорчился. Но виду не подал и продолжал работать в своей мастерской. Только иногда, по вечерам, он доставал из сундука чертежи и записи своего деда и подолгу их разглядывал.

Там, среди прочего, был чертёж той самой подкованной блохи. И ещё — записка, написанная корявым почерком: «Скажите государю, что англичане ружья кирпичом не чистят. Пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся».

Эту записку дед перед смертью просил передать царю. Но не передали. И чем это кончилось в Крымскую войну — всем известно.

Николай перечитывал эту записку и думал: «Неужто и моя работа пропадёт зря? Неужто и меня не послушают, как деда не послушали?»

И решил он тогда сделать то, чего дед сделать не успел: поехать в Англию и посмотреть, как там работают мастера. Не для того, чтобы им поклониться, а для того, чтобы понять, чему у них можно научиться, а в чём мы и сами не хуже.

***

Денег на поездку у Николая не было. Но помог ему один купец, который торговал с англичанами и которому нужен был толковый человек для осмотра машин.

— Поезжай, — сказал купец. — Посмотри их заводы, а потом мне расскажешь.

Поехал Николай в Англию. И увидел там много удивительного. Заводы были огромные, машины работали день и ночь, рабочие ходили в чистой одежде и получали жалованье каждую неделю. А главное — там ценили всякого, кто умел что-то делать, и не спрашивали, из какого он сословия.

Но увидел Николай и другое. Увидел, что английские мастера, при всей их учёности, делают вещи по чертежам и по правилам, а когда надо придумать что-то новое — теряются. А русский мастер, хоть и неучёный, может из ничего сделать что-то, потому что у него не только руки золотые, но и голова работает по-своему.

«Вот оно что, — подумал Николай. — Нам бы их школы да их станки, а голову свою мы и сами имеем. Тогда бы мы всех за пояс заткнули».

Вернулся он в Россию и написал докладную записку. Написал, что нужно строить технические школы, где бы учили мастеров не только работать руками, но и понимать, почему машина работает так, а не иначе. И что нужно закупать не готовые машины, а станки, на которых можно делать свои машины. И что русский человек не глупее англичанина, только ему нужно дать возможность учиться.

Записку эту он послал в Петербург. Но ответа не получил.

***

Прошло ещё десять лет. Николай состарился, но продолжал работать. Ученики его разошлись по всей России и сами стали мастерами. Некоторые из них открыли свои мастерские, другие поступили на казённые заводы. И везде они несли с собою то, чему научились от Николая: не просто делать, а понимать; не просто чинить, а улучшать.

А когда Николай умер, на похороны его пришло столько народу, сколько не приходило на похороны ни одного губернатора. Потому что губернаторы приходят и уходят, а мастер, который научил других мастеров, живёт в их работе вечно.

На могиле его поставили простой крест с надписью: «Николай Левшин, тульский мастер». А рядом положили маленькую железную блоху — ту самую, которую когда-то подковал его дед. Откуда она взялась — никто не знал. Может, хранилась в какой-то семье как реликвия. А может, это была просто легенда.

Но туляки верили, что блоха настоящая. И когда показывали её приезжим, говорили с гордостью:

— Вот, глядите! Это наш Левша сделал. Англичане такого сделать не могут. И никогда не смогут. Потому что у них всё по правилам, а у нас — по совести.

И были по-своему правы.

***

А что до докладной записки Николая, то она нашлась через много лет в архиве одного министерства. Нашёл её молодой чиновник, который собирал материалы по истории русской промышленности. Прочитал и удивился: всё, что писал тульский мастер сорок лет назад, оказалось правдой. И школы нужны были, и станки, и уважение к мастеровому человеку.

Чиновник этот написал статью и напечатал её в журнале. Статью прочитали, поговорили и забыли. Потому что в России так всегда: сначала не слушают, потом удивляются, почему всё плохо, а потом опять не слушают.

Но это уже другая история, не про Левшу и не про его внука. Это история про всех нас.

А Левша... Левша подковал блоху. И этого у него никто не отнимет. Никогда.

Прошла неделя после кончины Савелия Туберозова. Старгородская соборная площадь опустела, и только вороны кружили над маковками церквей, предвещая раннюю зиму. Отец Захария Бенефактов, оставшийся один, каждое утро приходил на могилу протопопа и подолгу стоял там, не замечая ни холода, ни косых осенних дождей.

В тот день, когда выпал первый снег, к нему подошёл незнакомый человек в дорожном платье. Лицо его было изрыто оспинами, а глаза смотрели с той особенной пытливостью, которая выдаёт людей, привыкших наблюдать и судить.

— Вы будете отец Захария? — спросил незнакомец, приподнимая шляпу.

— Я самый, — отвечал Захария, не поднимая глаз от свежего холмика земли.

— Моя фамилия Термосесов. Иван Демьянович Термосесов. Я служу по особым поручениям и прибыл из губернии для ревизии здешних церковных дел.

При этих словах Захария вздрогнул и впервые посмотрел на пришельца. В памяти его ещё жива была та буря, которую подняли доносы на покойного протопопа, и вот теперь, когда Савелий лежал в земле, является новый проверяющий.

— Что же вам угодно? — спросил Захария голосом, в котором звучала непривычная для него твёрдость.

— Мне угодно, батюшка, осмотреть приходские книги, а также ознакомиться с завещанием протоиерея Туберозова. Ходят слухи, что в его бумагах содержатся некоторые... как бы это выразиться... вольнодумные записи.

— Дневник его я сжёг, — солгал Захария и сам удивился своей лжи.

Термосесов усмехнулся:

— Это мы ещё посмотрим, батюшка. Это мы ещё посмотрим.

Он откланялся и пошёл прочь, а Захария остался стоять у могилы, и сердце его билось так, как не билось, может быть, никогда в жизни. Ибо дневник протопопа, та самая «Демикотоновая книга», в которой Савелий записывал свои сокровенные мысли, лежала у него под половицей, и он знал, что рано или поздно за нею придут.

***

Вечером того же дня Захария сидел в своей маленькой комнатке при соборе и при свече перечитывал последние записи протопопа. Рука Савелия дрожала, буквы расползались, но мысль оставалась ясной и твёрдой до последнего часа.

«Господи, — читал Захария, — не о себе молю, но о тех, кто останется после меня. Дай им силы нести крест служения в это тёмное время, когда вера оскудела, а любовь остыла. И если суждено мне предстать пред Твоим судом, то молю об одном: засчитай мне не слова мои, а намерения, ибо слова мои были несовершенны, а намерения — чисты».

Захария закрыл книгу и заплакал. Он плакал не о Савелии — тот уже был там, где нет ни печали, ни воздыхания. Он плакал о себе, о своей слабости, о том, что всю жизнь прожил в тени великого человека и не знал, как жить без этой тени.

В дверь постучали. Захария вздрогнул и спрятал книгу под рясу.

— Войдите.

На пороге стояла Наталья Николаевна, вдова протопопа. Лицо её было бледно, глаза покраснели от слёз, но держалась она с тем достоинством, которое отличало её при жизни мужа.

— Отец Захария, — сказала она тихо, — я пришла сказать вам, что уезжаю. Здесь мне более нечего делать. Савелий оставил мне немного денег, я поеду к сестре в Москву.

— А дом? А хозяйство?

— Всё продам. Мне ничего не нужно от этого города. Он убил моего мужа.

Захария хотел возразить, но понял, что она права. Город действительно убил Савелия — не мечом, не ядом, а тем страшным равнодушием, которое хуже всякой вражды.

— Но прежде чем уехать, — продолжала Наталья Николаевна, — я хочу передать вам кое-что. — Она достала из-под шали свёрток. — Это письма Савелия. Он писал их мне, когда мы были ещё женихом и невестой. Я хотела взять их с собой, но потом подумала: пусть останутся здесь, на этой земле, которую он так любил. Сохраните их, отец Захария. Может быть, когда-нибудь кто-то захочет узнать, каким он был в молодости.

Захария принял свёрток дрожащими руками.

— Я сохраню, матушка. Клянусь вам.

Она кивнула и вышла, не оглядываясь. А Захария развязал свёрток и до утра читал письма молодого Савелия — пылкие, восторженные, полные той веры в людей и в Бога, которую жизнь так безжалостно обтесала и обломала.

***

Термосесов не заставил себя ждать. На следующий день он явился в собор в сопровождении станового пристава и двух понятых. Требовал книги, требовал бумаги, требовал объяснений. Захария отвечал кратко и сдержанно, и сам не узнавал себя в этих ответах.

— Где дневник протоиерея? — спрашивал Термосесов.

— Я уже сказал вам: сожжён.

— А можете ли вы поклясться в этом?

Захария помолчал. Потом перекрестился и сказал:

— Могу.

Это была вторая ложь в его жизни, и она далась ему легче первой. Он понял вдруг, что есть ложь во спасение, и что Бог, который видит сердца, не осудит его за эту ложь, ибо она была сказана не ради корысти, а ради памяти праведника.

Термосесов ушёл ни с чем. Но Захария знал, что он вернётся. Такие люди всегда возвращаются.

***

Прошёл месяц. Снег укрыл Старгород белым покрывалом, и город затих, словно готовясь к долгому зимнему сну. Захария служил один — нового протопопа ещё не назначили, а дьякон Ахилла, сломленный смертью Савелия, лежал в горячке и бредил по ночам.

Однажды вечером, когда Захария возвращался из церкви, его окликнул незнакомый голос:

— Батюшка! Постойте, батюшка!

Он обернулся и увидел молодого человека в студенческой шинели. Лицо его было открытым и честным, а в глазах светилась та жажда правды, которая так редко встречается в людях.

— Я Пётр Туберозов, — сказал молодой человек. — Племянник покойного протоиерея. Приехал из Петербурга, как только узнал о его смерти.

Захария вгляделся в него и увидел в чертах его лица что-то от Савелия — ту же твёрдость подбородка, тот же пристальный взгляд.

— Дядя писал мне о вас, — продолжал Пётр. — Он говорил, что вы единственный человек в этом городе, которому можно доверять. Я приехал, чтобы забрать его бумаги. Я хочу написать о нём книгу.

— Книгу? — переспросил Захария.

— Да. Книгу о праведнике, который жил среди нас и которого мы не сумели сберечь. Россия должна знать о таких людях.

Захария долго молчал. Потом сказал:

— Идёмте ко мне. Я дам вам его дневник.

***

В ту ночь они просидели до рассвета. Пётр читал «Демикотоновую книгу» и плакал — не стыдясь своих слёз, как плачут люди, в которых ещё не умерла совесть. А Захария рассказывал ему о Савелии — о его борьбе с невежеством, о его столкновениях с властями, о его великой и бесплодной любви к русскому народу.

— Он верил, — говорил Захария, — что Россия проснётся. Что настанет день, когда люди перестанут бояться правды и начнут жить по совести. Он не дожил до этого дня, но он верил.

— И вы верите? — спросил Пётр.

Захария помолчал. Потом посмотрел в окно, за которым розовел зимний рассвет, и сказал:

— Теперь верю.

Это была правда. Впервые за много лет Захария чувствовал в себе ту силу, которая была в Савелии. Смерть протопопа не убила его дело — она передала его в другие руки. И пока есть на Руси люди, готовые нести этот крест, дело это не умрёт.

***

Весной Пётр уехал в Петербург, увозя с собой «Демикотоновую книгу» и письма протопопа. Через два года вышла его книга — скромная, неприметная, напечатанная в маленькой типографии. Её почти никто не читал. Но те, кто прочёл, запомнили имя Савелия Туберозова и передали его своим детям.

А Захария дожил до глубокой старости. Он так и остался в Старгороде, служил в соборе, крестил и отпевал, венчал и исповедовал. И каждый год, в день смерти Савелия, он приходил на его могилу и подолгу стоял там, беседуя с другом о вещах, которые понятны только тем, кто любил и потерял.

И когда Захария умер, его похоронили рядом с протопопом. На его могиле не было пышного памятника — только простой деревянный крест и надпись: «Он был верен до конца».

А что ещё нужно человеку?

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как этапная партия поглотила Катерину Львовну. Мценский уезд позабыл о страшных событиях в доме Измайловых, и лишь старые бабки на завалинках нет-нет да и вспоминали молодую купчиху, сгинувшую на каторге.

В опустевшем измайловском доме поселился новый хозяин — дальний родственник покойного Зиновия Борисыча. Фёдор Игнатьевич Измайлов был человек осторожный, богомольный, и первым делом велел отслужить молебен во всех комнатах, особливо в той спальне, где, по слухам, и приключилось главное злодейство.

Дом был хорош, крепок, амбары полны, и дело купеческое шло споро. Фёдор Игнатьевич женился на тихой, бледной девице из соседнего городка, и жизнь в измайловском доме потекла размеренно и сонно.

Однако же судьба готовила Фёдору Игнатьевичу испытание.

В осенний вечер, когда дождь хлестал по окнам, в ворота измайловского дома постучалась странница. Была она не стара и не молода, лицо имела жёлтое, испитое, но глаза — чёрные, жгучие, страшные — смотрели из-под низко надвинутого платка с такой силой, что работник, отворивший калитку, невольно отшатнулся.

— Пустите переночевать, Христа ради, — проговорила странница хриплым голосом. — Замёрзла, с дороги сбилась.

Фёдор Игнатьевич, человек набожный, велел накормить и обогреть путницу. Её усадили в людской, дали щей и хлеба. Странница ела жадно, по-звериному, не поднимая глаз.

— Откуда бредёшь, божий человек? — спросила её стряпуха Матрёна.

— Издалека, — отвечала странница. — Из такого далёка, куда по своей воле никто не ходит.

Матрёна перекрестилась, почуяв недоброе.

— Из острога, что ли?

Странница подняла голову, и Матрёна ахнула. Она узнала это лицо. Пусть прошло пятнадцать лет, пусть щёки ввалились и волосы посеребрились, — но эти глаза невозможно было забыть.

— Катерина... Львовна... — прошептала Матрёна побелевшими губами.

— Молчи, — сказала странница спокойно. — Молчи, коли жить хочешь.

Катерина Львовна не утонула тогда в ледяной воде. Когда она увлекла за собой Сонетку в тёмную глубину, её, полумёртвую, выловили конвойные. Отлежавшись в лазарете, она была снова отправлена в этап и дошла-таки до места назначения.

Пятнадцать лет каторги изменили её. От прежней пышной красоты не осталось и следа. Но в груди её по-прежнему горел тёмный огонь — огонь, который не могли погасить ни сибирские морозы, ни тяжкий труд, ни побои надзирателей.

Сергей давно умер — сгинул в первую же зиму от чахотки и тоски. Катерина Львовна узнала об этом равнодушно. Любовь, сжигавшая её когда-то, давно перегорела в пепел. Осталась только одна мысль — вернуться в Мценск, в свой дом, который она по-прежнему считала своим.

И вот она вернулась.

В ту ночь Фёдор Игнатьевич спал дурно. Ему снились кошмары — какие-то тёмные фигуры бродили по дому, скрипели половицы, слышался женский смех. Он проснулся в холодном поту и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.

Утром он узнал, что странница ушла ещё до рассвета. На столе в людской остался только медный образок — Богородица с тёмным ликом.

— Что это? — спросил Фёдор Игнатьевич.

Матрёна стояла перед ним, трясясь всем телом.

— Барин, — прошептала она, — барин, это она была... Катерина Львовна... Та самая...

Фёдор Игнатьевич побледнел, но взял себя в руки.

— Вздор, — сказал он строго. — Катерина Измайлова утонула в реке, это всем известно. Ты обозналась, дура.

Но в глубине души он знал, что Матрёна не ошиблась. И с того дня покой оставил измайловский дом.

Сначала начали пропадать вещи — мелочь: ленты, платки, нитка жемчуга. Потом кто-то стал по ночам ходить по саду. Работники клялись, что видели женскую фигуру у колодца, но когда подходили ближе — никого не оказывалось.

Жена Фёдора Игнатьевича, Анна Николаевна, слегла в горячке. Она бредила, кричала, что кто-то душит её по ночам, что чьи-то холодные руки сжимают ей горло. Доктор только качал головой и прописывал капли.

— Нервы, — говорил он. — У барыни слабые нервы.

Но Фёдор Игнатьевич понимал, что дело не в нервах. Дом был проклят, и проклятие это имело имя — Катерина Львовна Измайлова.

Однажды ночью Фёдор Игнатьевич проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Он открыл глаза и увидел её.

Катерина Львовна стояла у его постели, неподвижная, как статуя. Лунный свет падал на её лицо, придавая ему мертвенную бледность. Губы её шевелились, но не издавали ни звука.

— Уходи... — наконец выдавил он из себя. — Уходи, нечистая сила!

Катерина Львовна улыбнулась. Улыбка эта была страшнее любого крика.

— Я дома, — сказала она. — Это мой дом. Это моя кровать. Это моё место.

И исчезла, словно её и не было.

Наутро Фёдор Игнатьевич велел закладывать лошадей. Он решил бежать — бежать из этого проклятого дома, из этого проклятого города, от этой проклятой женщины, которая даже после смерти — а он был уверен теперь, что она мертва, что это был призрак, — не желала отпускать свою добычу.

Он уехал в тот же день, увезя с собой больную жену. Дом остался пустым, брошенным. Окна его заколотили, ворота заперли на тяжёлый замок.

Но по ночам, говорили местные жители, в окнах верхнего этажа иногда мелькал свет. И кто-то ходил по тёмным комнатам, скрипя половицами.

Катерина Львовна вернулась домой.

***

Прошло ещё десять лет. Измайловский дом совсем обветшал. Крыша провалилась, стены покосились, сад зарос бурьяном. Местные жители обходили его стороной, крестясь и шепча молитвы.

Однажды в Мценск приехал молодой чиновник из столицы — он собирал материалы для какого-то научного труда о провинциальном быте. Ему рассказали историю измайловского дома, и он, человек просвещённый, решил осмотреть его.

Он пришёл туда в ясный полдень. Перелез через обвалившийся забор, пробрался через заросли крапивы и бурьяна, толкнул покосившуюся дверь.

Внутри было темно и пыльно. Пахло сыростью и тлением. Молодой человек прошёл по комнатам, заглядывая в углы.

В одной из комнат — той самой спальне — он нашёл странную вещь: на полу, в слое пыли, лежал медный образок. Богородица с тёмным ликом.

Он поднял его, повертел в руках. И в этот момент услышал за спиной тихий смех.

Молодой человек обернулся. В дверях стояла женщина. Она была стара, очень стара, но глаза её — чёрные, жгучие, страшные — горели молодым огнём.

— Положи, — сказала она. — Это моё.

Молодой человек выронил образок и бросился прочь. Он бежал через сад, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни. За спиной его звучал смех — тихий, довольный смех.

Он выбрался на улицу и долго стоял, прислонившись к забору соседнего дома, пытаясь отдышаться. Сердце его колотилось так, словно хотело выскочить из груди.

— Что с вами, барин? — спросил проходивший мимо мужик.

— Там... там женщина... — пробормотал молодой человек.

Мужик посмотрел на измайловский дом и перекрестился.

— Это она, — сказал он спокойно. — Катерина Львовна. Она никуда не ушла. Она тут живёт.

— Но как... как это возможно? Ей должно быть...

— А ей всё равно, барин. Ей всё равно, сколько лет. Она — хозяйка. И будет тут жить, пока дом стоит.

Молодой человек уехал из Мценска в тот же день. В своих записках о провинциальном быте он не упомянул об измайловском доме ни словом.

А дом стоял. Покосившийся, полуразрушенный, но — стоял. И в окнах его по ночам иногда мелькал свет.

Катерина Львовна была дома.

Глава первая. Путь на Соловки

После того разговора на пароходе, что плыл по Ладоге, минуло немало времени. Иван Северьяныч Флягин, как и сказывал попутчикам своим, действительно отправился на Соловецкие острова, куда давно звала его душа неспокойная.

Дорога была дальняя и трудная. Сначала ехал он на перекладных до Архангельска, а там уже нанял лодью поморскую, что возила паломников к святым местам. Море Белое встретило его неласково — волны ходили высокие, серо-зелёные, и ветер студёный пронизывал до самых костей. Но Иван Северьяныч только посмеивался в бороду свою седеющую:

— Что мне море! Я и не такое видывал. В степях киргизских от жары помирал, в плену татарском десять лет томился, под пулями на Кавказе хаживал — а тут водица солёная да ветерок свежий. Благодать!

Поморы, что вели лодью, дивились на него. Был он уже немолод — за шестой десяток перевалило — но силы в нём оставалось столько, что молодым на зависть. Когда снасти запутались в бурю, Флягин первый полез на мачту и распутал их голыми руками, хотя пальцы от холода почти не гнулись.

— Ты, дядя, видать, из бывалых, — сказал ему старший помор, рыжебородый Никифор. — Откуда родом-то будешь?

— Родом я орловский, — отвечал Иван Северьяныч, — да только дома почитай и не жил никогда. Вся Русь мне дом, и даже за границей её побывал, в степях диких.

И стал он рассказывать поморам про жизнь свою удивительную. Слушали они его, рты разинув, и не верили половине. А Флягин и не настаивал на вере — он просто рассказывал, как оно было, а верить или нет — дело слушателя.

Глава вторая. Соловецкий монастырь

Когда показались на горизонте купола Соловецкого монастыря, Иван Северьяныч перекрестился широко и поклонился в пояс. Вот она, обитель святая, куда столько лет рвалась его душа грешная.

Высадили его поморы на берег, и пошёл он пешком к монастырским стенам. Стены те были могучие, из камня белого сложенные, и башни на них стояли крепкие — не только от ворога духовного, но и от земного защита.

У ворот встретил его монах-привратник, старичок сухонький с глазами ясными, как у младенца.

— Кто таков будешь, человече, и зачем пожаловал?

— Иван Флягин, по прозвищу Голован, — отвечал странник. — Пришёл молиться и трудиться, ежели примете.

Привратник оглядел его внимательно и вдруг улыбнулся:

— А мы тебя ждали, Иван Северьяныч. Отец Геннадий велел, как придёшь, сразу к нему вести.

Удивился Флягин — откуда знают его здесь, на краю земли? — но спрашивать не стал. Пошёл за монахом по дворам монастырским, мимо церквей белокаменных, мимо келий братских, мимо мастерских, где трудились иноки.

Отец Геннадий оказался старцем древним, такой древности, что и возраст его определить было невозможно. Мог он иметь и семьдесят лет, и сто семьдесят — лицо его было как пергамент старый, всё в морщинах мелких, но глаза горели молодым огнём.

— Садись, Иван, — сказал старец, указывая на лавку. — Долго же ты шёл ко мне.

— Откуда вы меня знаете, отче? — спросил Флягин.

— Я тебя не знаю, — отвечал Геннадий. — Но тебя знает Тот, Кто послал тебя сюда. Ты ведь обещанный, Иван. Мать твоя тебя Богу обещала, когда ты ещё во чреве был.

Вздрогнул Флягин. Про это он и сам знал, да только редко кому рассказывал.

— Знаю, отче. И монашек мне являлся во снах, говорил, что погибать буду много раз, но не погибну, пока час не придёт.

— Вот-вот, — кивнул старец. — И час этот близок, Иван. Но не смерти час, а рождения нового.

Глава третья. Откровение

Потянулись дни монастырские. Иван Северьяныч трудился наравне с братией — рубил дрова, таскал воду, помогал на кухне. Работа была ему в радость после долгих лет скитаний. Здесь, в обители, нашёл он наконец покой, которого искал всю жизнь.

Но по ночам снились ему сны странные. Видел он всех, кого обидел в жизни своей: и цыганку Грушеньку, что из-за него в реку бросилась, и монашка того, которого засёк нечаянно в молодости, и лошадей бесчисленных, которых укрощал и губил. Приходили они к нему не с укором, а с прощением, и от этого прощения становилось ему ещё тяжелее.

Однажды ночью проснулся он от того, что кто-то тронул его за плечо. Открыл глаза — стоит перед ним отец Геннадий со свечой в руке.

— Вставай, Иван. Пора.

— Куда, отче? — спросил Флягин, но уже поднимался, натягивал сапоги.

— На гору. Покажу тебе то, что должен ты увидеть.

Вышли они из монастыря и пошли на Секирную гору. Ночь была светлая, северная — солнце почти не заходило в эту пору. Шли молча, и Иван Северьяныч чувствовал, как бьётся сердце его всё сильнее.

На вершине горы остановились. Внизу расстилалось море, спокойное и серебристое, а над ним небо горело розовым и золотым.

— Смотри, Иван, — сказал старец. — Вот твоя жизнь.

И вдруг увидел Флягин всё разом: и детство своё в барской конюшне, и юность бурную, и годы плена, и войну, и скитания. Увидел, как тянется от него ниточка золотая назад, в прошлое, и вперёд, в будущее. И понял он в этот миг, что все странствия его, все беды и радости вели его сюда, на эту гору, в этот час.

— Ты был странником, Иван, — говорил старец, и голос его звучал как колокол. — Но странствия твои земные окончены. Теперь начинается другое странствие — духовное. Ты будешь водить души заблудшие, как водил коней когда-то. Не силой, но любовью.

Упал Иван Северьяныч на колени и заплакал — в первый раз за много лет. Плакал он о всех грехах своих, о всех, кого обидел, о всей жизни своей пропащей и прекрасной. А когда поднял голову, увидел, что стоит один на горе, и солнце встаёт над морем, и чайки кричат, и пахнет солью и вечностью.

И понял Иван Флягин, очарованный странник, что наконец-то пришёл домой.

Эпилог

Много лет ещё прожил Иван Северьяныч в Соловецком монастыре. Стал он известен как старец мудрый и добрый, к которому шли люди за советом и утешением. Говорили, что умеет он видеть душу человека насквозь и знает, что каждому нужно для спасения.

А перед смертью собрал он братию и рассказал им всю жизнь свою, ничего не утаив. Слушали его иноки и дивились: неужели один человек мог столько пережить?

— Мог, — говорил Флягин, улыбаясь. — Потому что не один я был. Со мной всегда был Тот, Кто меня вёл. Я просто очарованный странник — очарованный этим миром Божьим и людьми, что в нём живут.

Похоронили его на Секирной горе, там, где было ему откровение. И говорят, что в белые ночи северные можно увидеть на той горе высокую фигуру — стоит и смотрит на море, и улыбается.