Лента контента

Когда весть о смерти левши дошла до Тулы, тульские мастера три дня не разговаривали. Ходили по улицам молча, глядели в землю и только крестились, проходя мимо Оружейной слободы. На четвёртый день старший из мастеровых, Кузьма Ильич, собрал всех в той самой горнице, где когда-то они подковывали аглицкую блоху.

Горница была маленькая, закопчённая, с низким потолком, о который непременно стукался всякий рослый человек. Лампадка теплилась перед образами, и в её неверном свете лица мастеровых казались совсем старыми, хотя были между ними и молодые.

— Братцы, — сказал Кузьма Ильич и сел на лавку, потому что ноги у него дрожали, — братцы, левшу нашего уморили. В больнице для безродных помер, на холодном полу, и даже доктор к нему настоящий не подошёл. А он, братцы, перед смертью одно только и говорил: чтобы передали государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят, и чтоб и у нас не чистили, а то, храни бог, война случится, а ружья стрелять не годятся.

— И что ж, передали? — спросил молодой мастеровой Митька, который в ту пору ещё только учился тонкой работе.

— Нет, Митенька, не передали. Потому что у нас так заведено: мужицкое слово до верху не доходит. Оно как искра — летит-летит, да и тухнет, до пороховой бочки не долетевши.

Мастеровые замолчали. Потом один из них, косоглазый Пётр, прозванный Филимоном за то, что он когда-то сделал серебряную мышку, которая бегала по столу сама, — этот Филимон крякнул и сказал:

— А не сделать ли нам что-нибудь такое, чтобы уж непременно дошло? Не блоху подковать, а что-нибудь такое, чтобы и генералы рты пораскрывали, и до самого государя дело дошло бы без промедления?

— Что, например? — спросил Кузьма Ильич.

— А я вот что думаю, — сказал Филимон и понизил голос, хотя в горнице были свои. — Левша-покойник что говорил? Что ружья кирпичом чистить не надо. Стало быть, дело военное, и дело важное. А ежели мы возьмём и сделаем такое ружьё, которое вовсе чистить не потребно, потому что оно само себя чистит? Вот тогда и генерал призадумается, и до государя слово дойдёт — не мужицким голосом, а железным.

Мысль эта всех поразила. Мастеровые заговорили разом, перебивая друг друга, и каждый предлагал своё. Один говорил, что нужно делать ствол из такого сплава, к которому грязь не пристаёт. Другой утверждал, что надо приспособить внутри ствола маленький механизм наподобие ёршика. Третий предлагал вовсе отказаться от пороха и стрелять сжатым воздухом, как в Европе на ярмарках стреляют по жестяным зайцам, только в тысячу раз сильнее.

Кузьма Ильич слушал всех, кивал и записывал огрызком карандаша на обрывке обёрточной бумаги. Когда все наговорились, он встал и сказал:

— Значит, так и сделаем. Только уговор, братцы: работаем так же, как тогда, когда левша блоху подковывал. Никому ни слова, двери на запор, а иконам — поклон.

И заперлись тульские мастера.

Три месяца из горницы шёл стук — мерный, негромкий, словно бы кто-то очень маленький и очень упрямый стучался в стену, прося, чтоб его выпустили. Соседи прислушивались и дивились, но спрашивать не смели, потому что тульский мастер, когда работает, это всё равно что монах на молитве — мешать грех.

Через три месяца Кузьма Ильич вышел. Был он худой, жёлтый, борода отросла и стала похожа на мочалку, но глаза горели.

— Готово, — сказал он жене. — Собери мне котомку. Я в Петербург иду.

Жена заголосила, потому что мужик, который идёт в Петербург, — это как письмо, брошенное в реку: может, доплывёт, а может, и нет. Но Кузьма Ильич был непреклонен.

В Петербурге его, разумеется, никто не ждал. Пришёл он к Зимнему дворцу, встал у ворот и стоял. Часовой на него посмотрел и спросил:

— Чего тебе, борода?

— Мне к государю, — сказал Кузьма Ильич. — Я ружьё принёс.

— Какое ружьё? — спросил часовой и на всякий случай отступил на шаг.

— Самочистное. Его чистить кирпичом не надо. Оно само.

Часовой покачал головой и сказал:

— Проходи, мужик. Здесь тебе не слобода.

Но Кузьма Ильич не ушёл. Он стоял у ворот день, и другой, и третий. На четвёртый день пошёл дождь, холодный, петербургский, от которого даже камни, кажется, сыреют и начинают кашлять. Кузьма Ильич промок до нитки, но не двинулся с места.

На пятый день его заметил граф Клейнмихель, который проезжал мимо в карете и, увидев мокрого мужика с каким-то свёртком, велел остановиться.

— Что за явление? — спросил граф адъютанта.

— Тульский мастеровой, ваше сиятельство. Говорит, ружьё принёс.

— Какое ружьё?

— Самочистное, говорит.

Граф Клейнмихель задумался. Он был человек государственного ума и знал, что иногда из мужицкой глупости рождается нечто дельное, как из навоза — грибы.

— Приведите его, — сказал граф.

Кузьму Ильича привели. Он развернул тряпицу, в которой было завёрнуто ружьё. С виду ружьё было обыкновенное, и граф даже разочаровался. Но когда Кузьма Ильич показал, как оно устроено внутри, граф присвистнул и велел тотчас везти мастера к военному министру.

Военный министр ружьё осмотрел, попробовал, выстрелил три раза и обнаружил, что ствол действительно остаётся чистым. Он был так изумлён, что даже забыл спросить, откуда мастеровой. Потом вспомнил, спросил, и когда услышал, что из Тулы, махнул рукой и сказал:

— Опять тульские. Откуда вы такие берётесь?

— Из России, ваше превосходительство, — ответил Кузьма Ильич просто.

Доложили государю. Государь ружьё осмотрел, остался доволен и велел Кузьму Ильича наградить. Ему дали медаль и сто рублей серебром.

А Кузьма Ильич, получив медаль и деньги, попросил дозволения сказать ещё одно слово.

— Говори, — разрешил государь.

— Ваше величество, — сказал Кузьма Ильич, — у нас тут в Петербурге мастер был, тульский, левшой звали. Он аглицкую блоху подковал, а его в больнице для безродных уморили. И перед смертью он просил передать вашему величеству, чтобы ружья кирпичом не чистили. Вот я его ружьё и принёс — ружьё, которое чистить не нужно. Это не моё ружьё, ваше величество. Это его.

Государь помолчал. Потом спросил:

— Как звали этого мастера? Настоящее имя?

— Не могу знать, ваше величество, — ответил Кузьма Ильич. — Мы его просто левшой звали. А настоящего имени у нас в Туле никто не помнит.

И это было самое печальное в этой истории — не то, что левша умер, и не то, что его слово не дошло вовремя, а то, что настоящего имени его не помнил никто. Даже те, кто его любил.

А ружьё самочистное военное ведомство, разумеется, на вооружение не приняло. Потому что приняли другое ружьё — аглицкое, которое чистить кирпичом тоже не требовалось, но стоило в десять раз дороже. И это тоже было по-нашему, потому что в России так повелось: своего мастера не ценят, покуда жив, а когда помрёт — плачут, но уже поздно.

А медаль Кузьмы Ильича его внуки потом продали на Сухаревском рынке за полтинник, потому что не знали ей цены. И это тоже по-нашему.

Такие-то дела.

Прошло без малого сорок лет с тех пор, как безвестный тульский мастер, прозванный Левшой, испустил последний вздох в простонародной больнице. Имя его забылось, могила затерялась, и только старики в оружейных мастерских ещё помнили предание о человеке, который подковал английскую блоху.

Но у Левши остался сын, а у сына — внук, и этот внук, названный в честь деда Николаем, унаследовал от него не только косоглазие, но и удивительный дар видеть то, чего не видят другие.

Случилось же с этим внуком вот что.

В ту пору царствовал уже Александр Третий, государь грузный и осанистый, который любил всё русское и к иностранцам относился с подозрением. И вот однажды доложили ему, что американцы изобрели какую-то особенную машинку, которая сама печатает буквы на бумаге быстрее, чем десять писарей, и что эту машинку хотят продать в Россию за большие деньги.

Государь нахмурился и сказал:

— Неужто у нас своих мастеров нет? Пошлите-ка в Тулу, пусть тамошние умельцы посмотрят, что это за машинка, и сделают такую же, только лучше.

Послали в Тулу. А там как раз Николай Левшин — так звался внук того самого Левши — работал в оружейной мастерской. Был он молод, но славился уже тем, что мог починить любой механизм, даже такой, какого раньше не видывал.

— Вот тебе, Николай, задание от самого государя, — сказал ему мастер-старшина. — Разберись в этой американской штуке и сделай нашу, русскую.

Николай посмотрел на машинку, покрутил её, понажимал кнопки и сказал:

— Хитро придумано. Но я берусь сделать не хуже, а может, и лучше. Только дайте мне сроку три месяца и не мешайте.

Дали ему срок и не мешали.

***

Три месяца Николай не выходил из своей каморки. Жена приносила ему еду, но он почти не ел. Дети подходили к двери, но он не открывал. Соседи говорили, что он, должно быть, рехнулся, как его дед, который тоже был не от мира сего.

Но когда три месяца прошли, Николай вышел из каморки, бледный как полотно, но с горящими глазами, и вынес с собою машинку.

Машинка эта была поменьше американской, но работала не хуже. А главное — буквы в ней были русские, и располагались они не как попало, а по особому порядку, который Николай сам придумал, чтобы пальцы не уставали.

— Вот, — сказал он. — Несите государю.

Повезли машинку в Петербург. Государь посмотрел, попробовал и остался доволен.

— Молодец туляк! — сказал он. — Наградить его как следует.

Но тут вмешался один придворный немец, который был советником по техническим делам и очень не любил, когда русские что-то делали без его участия.

— Ваше величество, — сказал он, — позвольте заметить, что эта машинка, хоть и работает, но сделана грубо. Американская гораздо изящнее. И потом, кто будет чинить русскую машинку, если она сломается? У нас нет таких мастеров.

Государь задумался. А немец продолжал:

— Лучше купить американские машинки. Они надёжнее, и запасные части к ним всегда можно выписать.

И государь, который был человеком практичным, согласился. Американские машинки закупили, а русскую отдали в музей — для истории.

***

Когда Николай узнал об этом, он очень огорчился. Но виду не подал и продолжал работать в своей мастерской. Только иногда, по вечерам, он доставал из сундука чертежи и записи своего деда и подолгу их разглядывал.

Там, среди прочего, был чертёж той самой подкованной блохи. И ещё — записка, написанная корявым почерком: «Скажите государю, что англичане ружья кирпичом не чистят. Пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся».

Эту записку дед перед смертью просил передать царю. Но не передали. И чем это кончилось в Крымскую войну — всем известно.

Николай перечитывал эту записку и думал: «Неужто и моя работа пропадёт зря? Неужто и меня не послушают, как деда не послушали?»

И решил он тогда сделать то, чего дед сделать не успел: поехать в Англию и посмотреть, как там работают мастера. Не для того, чтобы им поклониться, а для того, чтобы понять, чему у них можно научиться, а в чём мы и сами не хуже.

***

Денег на поездку у Николая не было. Но помог ему один купец, который торговал с англичанами и которому нужен был толковый человек для осмотра машин.

— Поезжай, — сказал купец. — Посмотри их заводы, а потом мне расскажешь.

Поехал Николай в Англию. И увидел там много удивительного. Заводы были огромные, машины работали день и ночь, рабочие ходили в чистой одежде и получали жалованье каждую неделю. А главное — там ценили всякого, кто умел что-то делать, и не спрашивали, из какого он сословия.

Но увидел Николай и другое. Увидел, что английские мастера, при всей их учёности, делают вещи по чертежам и по правилам, а когда надо придумать что-то новое — теряются. А русский мастер, хоть и неучёный, может из ничего сделать что-то, потому что у него не только руки золотые, но и голова работает по-своему.

«Вот оно что, — подумал Николай. — Нам бы их школы да их станки, а голову свою мы и сами имеем. Тогда бы мы всех за пояс заткнули».

Вернулся он в Россию и написал докладную записку. Написал, что нужно строить технические школы, где бы учили мастеров не только работать руками, но и понимать, почему машина работает так, а не иначе. И что нужно закупать не готовые машины, а станки, на которых можно делать свои машины. И что русский человек не глупее англичанина, только ему нужно дать возможность учиться.

Записку эту он послал в Петербург. Но ответа не получил.

***

Прошло ещё десять лет. Николай состарился, но продолжал работать. Ученики его разошлись по всей России и сами стали мастерами. Некоторые из них открыли свои мастерские, другие поступили на казённые заводы. И везде они несли с собою то, чему научились от Николая: не просто делать, а понимать; не просто чинить, а улучшать.

А когда Николай умер, на похороны его пришло столько народу, сколько не приходило на похороны ни одного губернатора. Потому что губернаторы приходят и уходят, а мастер, который научил других мастеров, живёт в их работе вечно.

На могиле его поставили простой крест с надписью: «Николай Левшин, тульский мастер». А рядом положили маленькую железную блоху — ту самую, которую когда-то подковал его дед. Откуда она взялась — никто не знал. Может, хранилась в какой-то семье как реликвия. А может, это была просто легенда.

Но туляки верили, что блоха настоящая. И когда показывали её приезжим, говорили с гордостью:

— Вот, глядите! Это наш Левша сделал. Англичане такого сделать не могут. И никогда не смогут. Потому что у них всё по правилам, а у нас — по совести.

И были по-своему правы.

***

А что до докладной записки Николая, то она нашлась через много лет в архиве одного министерства. Нашёл её молодой чиновник, который собирал материалы по истории русской промышленности. Прочитал и удивился: всё, что писал тульский мастер сорок лет назад, оказалось правдой. И школы нужны были, и станки, и уважение к мастеровому человеку.

Чиновник этот написал статью и напечатал её в журнале. Статью прочитали, поговорили и забыли. Потому что в России так всегда: сначала не слушают, потом удивляются, почему всё плохо, а потом опять не слушают.

Но это уже другая история, не про Левшу и не про его внука. Это история про всех нас.

А Левша... Левша подковал блоху. И этого у него никто не отнимет. Никогда.