Лента контента

Прошла неделя после кончины Савелия Туберозова. Старгородская соборная площадь опустела, и только вороны кружили над маковками церквей, предвещая раннюю зиму. Отец Захария Бенефактов, оставшийся один, каждое утро приходил на могилу протопопа и подолгу стоял там, не замечая ни холода, ни косых осенних дождей.

В тот день, когда выпал первый снег, к нему подошёл незнакомый человек в дорожном платье. Лицо его было изрыто оспинами, а глаза смотрели с той особенной пытливостью, которая выдаёт людей, привыкших наблюдать и судить.

— Вы будете отец Захария? — спросил незнакомец, приподнимая шляпу.

— Я самый, — отвечал Захария, не поднимая глаз от свежего холмика земли.

— Моя фамилия Термосесов. Иван Демьянович Термосесов. Я служу по особым поручениям и прибыл из губернии для ревизии здешних церковных дел.

При этих словах Захария вздрогнул и впервые посмотрел на пришельца. В памяти его ещё жива была та буря, которую подняли доносы на покойного протопопа, и вот теперь, когда Савелий лежал в земле, является новый проверяющий.

— Что же вам угодно? — спросил Захария голосом, в котором звучала непривычная для него твёрдость.

— Мне угодно, батюшка, осмотреть приходские книги, а также ознакомиться с завещанием протоиерея Туберозова. Ходят слухи, что в его бумагах содержатся некоторые... как бы это выразиться... вольнодумные записи.

— Дневник его я сжёг, — солгал Захария и сам удивился своей лжи.

Термосесов усмехнулся:

— Это мы ещё посмотрим, батюшка. Это мы ещё посмотрим.

Он откланялся и пошёл прочь, а Захария остался стоять у могилы, и сердце его билось так, как не билось, может быть, никогда в жизни. Ибо дневник протопопа, та самая «Демикотоновая книга», в которой Савелий записывал свои сокровенные мысли, лежала у него под половицей, и он знал, что рано или поздно за нею придут.

***

Вечером того же дня Захария сидел в своей маленькой комнатке при соборе и при свече перечитывал последние записи протопопа. Рука Савелия дрожала, буквы расползались, но мысль оставалась ясной и твёрдой до последнего часа.

«Господи, — читал Захария, — не о себе молю, но о тех, кто останется после меня. Дай им силы нести крест служения в это тёмное время, когда вера оскудела, а любовь остыла. И если суждено мне предстать пред Твоим судом, то молю об одном: засчитай мне не слова мои, а намерения, ибо слова мои были несовершенны, а намерения — чисты».

Захария закрыл книгу и заплакал. Он плакал не о Савелии — тот уже был там, где нет ни печали, ни воздыхания. Он плакал о себе, о своей слабости, о том, что всю жизнь прожил в тени великого человека и не знал, как жить без этой тени.

В дверь постучали. Захария вздрогнул и спрятал книгу под рясу.

— Войдите.

На пороге стояла Наталья Николаевна, вдова протопопа. Лицо её было бледно, глаза покраснели от слёз, но держалась она с тем достоинством, которое отличало её при жизни мужа.

— Отец Захария, — сказала она тихо, — я пришла сказать вам, что уезжаю. Здесь мне более нечего делать. Савелий оставил мне немного денег, я поеду к сестре в Москву.

— А дом? А хозяйство?

— Всё продам. Мне ничего не нужно от этого города. Он убил моего мужа.

Захария хотел возразить, но понял, что она права. Город действительно убил Савелия — не мечом, не ядом, а тем страшным равнодушием, которое хуже всякой вражды.

— Но прежде чем уехать, — продолжала Наталья Николаевна, — я хочу передать вам кое-что. — Она достала из-под шали свёрток. — Это письма Савелия. Он писал их мне, когда мы были ещё женихом и невестой. Я хотела взять их с собой, но потом подумала: пусть останутся здесь, на этой земле, которую он так любил. Сохраните их, отец Захария. Может быть, когда-нибудь кто-то захочет узнать, каким он был в молодости.

Захария принял свёрток дрожащими руками.

— Я сохраню, матушка. Клянусь вам.

Она кивнула и вышла, не оглядываясь. А Захария развязал свёрток и до утра читал письма молодого Савелия — пылкие, восторженные, полные той веры в людей и в Бога, которую жизнь так безжалостно обтесала и обломала.

***

Термосесов не заставил себя ждать. На следующий день он явился в собор в сопровождении станового пристава и двух понятых. Требовал книги, требовал бумаги, требовал объяснений. Захария отвечал кратко и сдержанно, и сам не узнавал себя в этих ответах.

— Где дневник протоиерея? — спрашивал Термосесов.

— Я уже сказал вам: сожжён.

— А можете ли вы поклясться в этом?

Захария помолчал. Потом перекрестился и сказал:

— Могу.

Это была вторая ложь в его жизни, и она далась ему легче первой. Он понял вдруг, что есть ложь во спасение, и что Бог, который видит сердца, не осудит его за эту ложь, ибо она была сказана не ради корысти, а ради памяти праведника.

Термосесов ушёл ни с чем. Но Захария знал, что он вернётся. Такие люди всегда возвращаются.

***

Прошёл месяц. Снег укрыл Старгород белым покрывалом, и город затих, словно готовясь к долгому зимнему сну. Захария служил один — нового протопопа ещё не назначили, а дьякон Ахилла, сломленный смертью Савелия, лежал в горячке и бредил по ночам.

Однажды вечером, когда Захария возвращался из церкви, его окликнул незнакомый голос:

— Батюшка! Постойте, батюшка!

Он обернулся и увидел молодого человека в студенческой шинели. Лицо его было открытым и честным, а в глазах светилась та жажда правды, которая так редко встречается в людях.

— Я Пётр Туберозов, — сказал молодой человек. — Племянник покойного протоиерея. Приехал из Петербурга, как только узнал о его смерти.

Захария вгляделся в него и увидел в чертах его лица что-то от Савелия — ту же твёрдость подбородка, тот же пристальный взгляд.

— Дядя писал мне о вас, — продолжал Пётр. — Он говорил, что вы единственный человек в этом городе, которому можно доверять. Я приехал, чтобы забрать его бумаги. Я хочу написать о нём книгу.

— Книгу? — переспросил Захария.

— Да. Книгу о праведнике, который жил среди нас и которого мы не сумели сберечь. Россия должна знать о таких людях.

Захария долго молчал. Потом сказал:

— Идёмте ко мне. Я дам вам его дневник.

***

В ту ночь они просидели до рассвета. Пётр читал «Демикотоновую книгу» и плакал — не стыдясь своих слёз, как плачут люди, в которых ещё не умерла совесть. А Захария рассказывал ему о Савелии — о его борьбе с невежеством, о его столкновениях с властями, о его великой и бесплодной любви к русскому народу.

— Он верил, — говорил Захария, — что Россия проснётся. Что настанет день, когда люди перестанут бояться правды и начнут жить по совести. Он не дожил до этого дня, но он верил.

— И вы верите? — спросил Пётр.

Захария помолчал. Потом посмотрел в окно, за которым розовел зимний рассвет, и сказал:

— Теперь верю.

Это была правда. Впервые за много лет Захария чувствовал в себе ту силу, которая была в Савелии. Смерть протопопа не убила его дело — она передала его в другие руки. И пока есть на Руси люди, готовые нести этот крест, дело это не умрёт.

***

Весной Пётр уехал в Петербург, увозя с собой «Демикотоновую книгу» и письма протопопа. Через два года вышла его книга — скромная, неприметная, напечатанная в маленькой типографии. Её почти никто не читал. Но те, кто прочёл, запомнили имя Савелия Туберозова и передали его своим детям.

А Захария дожил до глубокой старости. Он так и остался в Старгороде, служил в соборе, крестил и отпевал, венчал и исповедовал. И каждый год, в день смерти Савелия, он приходил на его могилу и подолгу стоял там, беседуя с другом о вещах, которые понятны только тем, кто любил и потерял.

И когда Захария умер, его похоронили рядом с протопопом. На его могиле не было пышного памятника — только простой деревянный крест и надпись: «Он был верен до конца».

А что ещё нужно человеку?