Леди Макбет Мценского уезда: Тень прошлого
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Леди Макбет Мценского уезда» автора Николай Лесков. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Катерина Львовна бросилась на Сонетку и обе полетели в воду. Так кончилась эта история — трагедия любви и страсти в глухом уезде российской провинции, где купеческий быт скрывал под своей сонной оболочкой страсти не менее бурные.
Продолжение
Прошло пятнадцать лет с тех пор, как этапная партия поглотила Катерину Львовну. Мценский уезд позабыл о страшных событиях в доме Измайловых, и лишь старые бабки на завалинках нет-нет да и вспоминали молодую купчиху, сгинувшую на каторге.
В опустевшем измайловском доме поселился новый хозяин — дальний родственник покойного Зиновия Борисыча. Фёдор Игнатьевич Измайлов был человек осторожный, богомольный, и первым делом велел отслужить молебен во всех комнатах, особливо в той спальне, где, по слухам, и приключилось главное злодейство.
Дом был хорош, крепок, амбары полны, и дело купеческое шло споро. Фёдор Игнатьевич женился на тихой, бледной девице из соседнего городка, и жизнь в измайловском доме потекла размеренно и сонно.
Однако же судьба готовила Фёдору Игнатьевичу испытание.
В осенний вечер, когда дождь хлестал по окнам, в ворота измайловского дома постучалась странница. Была она не стара и не молода, лицо имела жёлтое, испитое, но глаза — чёрные, жгучие, страшные — смотрели из-под низко надвинутого платка с такой силой, что работник, отворивший калитку, невольно отшатнулся.
— Пустите переночевать, Христа ради, — проговорила странница хриплым голосом. — Замёрзла, с дороги сбилась.
Фёдор Игнатьевич, человек набожный, велел накормить и обогреть путницу. Её усадили в людской, дали щей и хлеба. Странница ела жадно, по-звериному, не поднимая глаз.
— Откуда бредёшь, божий человек? — спросила её стряпуха Матрёна.
— Издалека, — отвечала странница. — Из такого далёка, куда по своей воле никто не ходит.
Матрёна перекрестилась, почуяв недоброе.
— Из острога, что ли?
Странница подняла голову, и Матрёна ахнула. Она узнала это лицо. Пусть прошло пятнадцать лет, пусть щёки ввалились и волосы посеребрились, — но эти глаза невозможно было забыть.
— Катерина... Львовна... — прошептала Матрёна побелевшими губами.
— Молчи, — сказала странница спокойно. — Молчи, коли жить хочешь.
Катерина Львовна не утонула тогда в ледяной воде. Когда она увлекла за собой Сонетку в тёмную глубину, её, полумёртвую, выловили конвойные. Отлежавшись в лазарете, она была снова отправлена в этап и дошла-таки до места назначения.
Пятнадцать лет каторги изменили её. От прежней пышной красоты не осталось и следа. Но в груди её по-прежнему горел тёмный огонь — огонь, который не могли погасить ни сибирские морозы, ни тяжкий труд, ни побои надзирателей.
Сергей давно умер — сгинул в первую же зиму от чахотки и тоски. Катерина Львовна узнала об этом равнодушно. Любовь, сжигавшая её когда-то, давно перегорела в пепел. Осталась только одна мысль — вернуться в Мценск, в свой дом, который она по-прежнему считала своим.
И вот она вернулась.
В ту ночь Фёдор Игнатьевич спал дурно. Ему снились кошмары — какие-то тёмные фигуры бродили по дому, скрипели половицы, слышался женский смех. Он проснулся в холодном поту и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.
Утром он узнал, что странница ушла ещё до рассвета. На столе в людской остался только медный образок — Богородица с тёмным ликом.
— Что это? — спросил Фёдор Игнатьевич.
Матрёна стояла перед ним, трясясь всем телом.
— Барин, — прошептала она, — барин, это она была... Катерина Львовна... Та самая...
Фёдор Игнатьевич побледнел, но взял себя в руки.
— Вздор, — сказал он строго. — Катерина Измайлова утонула в реке, это всем известно. Ты обозналась, дура.
Но в глубине души он знал, что Матрёна не ошиблась. И с того дня покой оставил измайловский дом.
Сначала начали пропадать вещи — мелочь: ленты, платки, нитка жемчуга. Потом кто-то стал по ночам ходить по саду. Работники клялись, что видели женскую фигуру у колодца, но когда подходили ближе — никого не оказывалось.
Жена Фёдора Игнатьевича, Анна Николаевна, слегла в горячке. Она бредила, кричала, что кто-то душит её по ночам, что чьи-то холодные руки сжимают ей горло. Доктор только качал головой и прописывал капли.
— Нервы, — говорил он. — У барыни слабые нервы.
Но Фёдор Игнатьевич понимал, что дело не в нервах. Дом был проклят, и проклятие это имело имя — Катерина Львовна Измайлова.
Однажды ночью Фёдор Игнатьевич проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Он открыл глаза и увидел её.
Катерина Львовна стояла у его постели, неподвижная, как статуя. Лунный свет падал на её лицо, придавая ему мертвенную бледность. Губы её шевелились, но не издавали ни звука.
— Уходи... — наконец выдавил он из себя. — Уходи, нечистая сила!
Катерина Львовна улыбнулась. Улыбка эта была страшнее любого крика.
— Я дома, — сказала она. — Это мой дом. Это моя кровать. Это моё место.
И исчезла, словно её и не было.
Наутро Фёдор Игнатьевич велел закладывать лошадей. Он решил бежать — бежать из этого проклятого дома, из этого проклятого города, от этой проклятой женщины, которая даже после смерти — а он был уверен теперь, что она мертва, что это был призрак, — не желала отпускать свою добычу.
Он уехал в тот же день, увезя с собой больную жену. Дом остался пустым, брошенным. Окна его заколотили, ворота заперли на тяжёлый замок.
Но по ночам, говорили местные жители, в окнах верхнего этажа иногда мелькал свет. И кто-то ходил по тёмным комнатам, скрипя половицами.
Катерина Львовна вернулась домой.
***
Прошло ещё десять лет. Измайловский дом совсем обветшал. Крыша провалилась, стены покосились, сад зарос бурьяном. Местные жители обходили его стороной, крестясь и шепча молитвы.
Однажды в Мценск приехал молодой чиновник из столицы — он собирал материалы для какого-то научного труда о провинциальном быте. Ему рассказали историю измайловского дома, и он, человек просвещённый, решил осмотреть его.
Он пришёл туда в ясный полдень. Перелез через обвалившийся забор, пробрался через заросли крапивы и бурьяна, толкнул покосившуюся дверь.
Внутри было темно и пыльно. Пахло сыростью и тлением. Молодой человек прошёл по комнатам, заглядывая в углы.
В одной из комнат — той самой спальне — он нашёл странную вещь: на полу, в слое пыли, лежал медный образок. Богородица с тёмным ликом.
Он поднял его, повертел в руках. И в этот момент услышал за спиной тихий смех.
Молодой человек обернулся. В дверях стояла женщина. Она была стара, очень стара, но глаза её — чёрные, жгучие, страшные — горели молодым огнём.
— Положи, — сказала она. — Это моё.
Молодой человек выронил образок и бросился прочь. Он бежал через сад, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни. За спиной его звучал смех — тихий, довольный смех.
Он выбрался на улицу и долго стоял, прислонившись к забору соседнего дома, пытаясь отдышаться. Сердце его колотилось так, словно хотело выскочить из груди.
— Что с вами, барин? — спросил проходивший мимо мужик.
— Там... там женщина... — пробормотал молодой человек.
Мужик посмотрел на измайловский дом и перекрестился.
— Это она, — сказал он спокойно. — Катерина Львовна. Она никуда не ушла. Она тут живёт.
— Но как... как это возможно? Ей должно быть...
— А ей всё равно, барин. Ей всё равно, сколько лет. Она — хозяйка. И будет тут жить, пока дом стоит.
Молодой человек уехал из Мценска в тот же день. В своих записках о провинциальном быте он не упомянул об измайловском доме ни словом.
А дом стоял. Покосившийся, полуразрушенный, но — стоял. И в окнах его по ночам иногда мелькал свет.
Катерина Львовна была дома.
Загрузка комментариев...