Лента контента

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Та же ночлежка. Утро. Солнечный свет пробивается через грязные окна, рисуя на полу кривые жёлтые пятна. На нарах спят БУБНОВ и КРИВОЙ ЗОБ. У стола сидит САТИН и раскладывает засаленные карты. КЛЕЩ возится у своего верстака, стуча молотком. НАСТЯ сидит в углу, читая потрёпанную книжку.

САТИН (раскладывая карты). Валет треф... дама бубён... А вот и король червей. Красиво. Ничего решительно не значит, но — красиво.

БУБНОВ (просыпаясь, свешиваясь с нар). Который час?

САТИН. Часов нет. Зачем тебе часы? Ты же никуда не опаздываешь.

БУБНОВ. Это верно. (Садится, чешет голову.) Мне нынче снилось, будто я — городовой. Стою на перекрёстке и свищу в свисток. И все — все! — мне кланяются.

САТИН. Странные у тебя мечты, Бубнов. Другим людям снятся полёты, моря, женщины... А тебе — свисток.

БУБНОВ. Потому что свисток — это власть. А женщина — это расход.

КЛЕЩ (не оборачиваясь, сердито). Опять философия. С самого утра. Делать вам решительно нечего.

САТИН. Делать — нечего. Но философствовать — есть что. Человек, братец ты мой, создан для мысли, как птица для полёта. Только вот птица действительно летает, а человек — всё больше лежит на нарах.

НАСТЯ (из угла, не поднимая глаз). Замолчите вы! Читать совершенно невозможно.

САТИН. А что ты нынче читаешь, Настя?

НАСТЯ. «Роковую любовь».

БУБНОВ (ухмыляясь). Опять роковую? У тебя все любови — роковые. Хоть бы раз про какую-нибудь нероковую прочитала. Про тихую.

НАСТЯ. Дурак. Нероковая любовь — это не любовь вовсе, а хозяйство.

САТИН (с неожиданным одобрением). А ведь это умно сказано! Запомни, Бубнов: любовь без рока — хозяйство. Хозяйство без любви — тоже хозяйство. Выходит, всё на свете — хозяйство. Кроме любви.

БУБНОВ. И кроме водки.

САТИН. Водка, Бубнов, — это тоже своего рода любовь. Роковая.

ТАТАРИН (просыпается на нарах, садится, трёт глаза). Шумите... Опять шумите... Молиться надо, а вы — шумите.

САТИН. Молись, Асан. Кто тебе мешает? Мы шумим — ты молись. Бог, он через шум слышит. Ему привычно. Сколько народу ему ежедневно жалуется — и ничего, разбирает.

ТАТАРИН (качает головой). Грех. Всё у вас — грех.

БУБНОВ. Это точно. Грех. А что не грех? Ты мне скажи, Асан, что не грех? Дышать — грех? Спать — грех? Вот я лежу на нарах и ничего не делаю. Казалось бы — святой человек. А нет! Лень — тоже грех.

ТАТАРИН (махнув рукой). С вами говорить... (Отворачивается.)

Входит БАРОН, одет чище обычного, в руках — газетный лист.

БАРОН. Господа! В газете пишут, что в Москве изобрели аппарат, который передаёт человеческий голос по проводам. На расстояние. Говоришь в одном городе — а слышно в другом.

БУБНОВ. Врут.

БАРОН. Нет, серьёзно. Вот, напечатано.

САТИН. И зачем это?

БАРОН (с достоинством). Как — зачем? Это прогресс!

САТИН. Прогресс — это когда человеку делается лучше. А когда его голос слышно за тысячу вёрст — это не прогресс, а наказание. Ты представь себе: лежишь ты на нарах, тебе тепло, тихо, спокойно... И вдруг — голос! Голос из Москвы! По проводам! И кто, по-твоему, тебе звонит из Москвы? Кредитор, вот кто.

БУБНОВ (хохочет). Верно! Кредитор! Ха-ха!

БАРОН. Вы ничего не понимаете. Это — наука.

САТИН. Наука, Барон, — это когда умный человек объясняет глупому, почему ему плохо. А глупому и без объяснений плохо. Так что наука, выходит, — для умных. А для нас хватит и газеты.

КЛЕЩ (стуча молотком). Заткнитесь. Заткнитесь вы все. У меня работа.

САТИН (серьёзно). Работа... Вот ты мне скажи, Клещ: ты работаешь каждый день. Уже лет десять, если не больше. И что — тебе стало лучше?

КЛЕЩ (мрачно). Нет.

САТИН. Вот! А я не работаю десять лет. И мне тоже не стало лучше. Вывод: работа не имеет решительно никакого значения. Значение имеет только... (задумывается, вертит карту в пальцах)... нет, пожалуй, и это тоже не имеет значения.

НАСТЯ (захлопывая книгу). Пропали! Все мы пропали! Неужели вам не тошно — так жить?

БУБНОВ. Тошно. Но привычно. А привычка, Настя, — она сильнее тошноты. Сильнее любви. Сильнее страха. Привычка — вот кто настоящий хозяин.

Входит КВАШНЯ с корзиной, от которой идёт пар.

КВАШНЯ. Пирожки! С требухой! Кто хочет — по копейке за штуку. Горячие.

БУБНОВ. Откуда требуха?

КВАШНЯ. Не твоё дело, откуда. Твоё дело — есть или не есть.

САТИН (берёт пирожок, рассматривает его с разных сторон). Вот он, Бубнов, главный вопрос мировой философии: есть или не есть. Гамлет, братец мой, только думал. А мы — решаем. Ежедневно. (Откусывает.) Впрочем, требуха какая-то сомнительная.

КВАШНЯ. Не нравится — не ешь!

САТИН. Нравится. Но сомнительная. Одно другому, заметь, не мешает. Человек, Квашня, вообще существо насквозь сомнительное. Он ест сомнительную пищу, живёт сомнительной жизнью и умирает от сомнительных причин. Но! (встаёт, поднимает пирожок как бокал) — но звучит гордо! За человека!

БУБНОВ (тоже поднимая пирожок). За человека!

ТАТАРИН (оглядываясь). Грех.

КЛЕЩ (бурчит). Идиоты.

БАРОН (складывая газету). Между прочим, я вчера видел Наташу. На рынке. Она...

КВАШНЯ (резко). Молчи! Не трогай Наташу.

БАРОН (пожимая плечами). Я только хотел сказать...

САТИН (тихо, но твёрдо). Не надо, Барон. Есть вещи, о которых лучше молчать. Не потому, что нельзя говорить. А потому, что — бесполезно. Слова ничего не переменят. Вот если бы твой московский аппарат умел передавать не голос, а хлеб... тогда бы — да. Тогда — прогресс.

БУБНОВ. Хлеб по проводам! Ха! Вот это, я понимаю, изобретение!

НАСТЯ (тихо, как бы про себя). А ведь Лука был прав. Надо верить. Хоть во что-нибудь. Иначе — зачем?

САТИН (садясь, задумчиво). Лука верил в человека. Актёр поверил Луке. А мы... мы, Настя, верим в пирожки с требухой. И знаешь что? Это тоже вера. Маленькая, жалкая, с запахом лука и неизвестного мяса. Но — вера. А без веры человеку — никак.

КВАШНЯ (собирая корзину). Дураки вы все. Бог вам судья. (Уходит.)

САТИН (вслед ей). И тебе, Квашня! И тебе... (тише, почти шёпотом) И всем нам.

Тишина. Слышно, как за стеной кто-то поёт — тихо, невнятно, заплетающимся голосом, пьяную песню. Все прислушиваются.

БУБНОВ. Поёт.

САТИН. Поёт. Потому что — человек. А человек... человек — это звучит. (Длинная пауза. Потом, совсем тихо.) Иногда.

Занавес.

Барон вошёл в ночлежку на рассвете. Лицо у него было серое, глаза — пустые. Он остановился на пороге и сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Актёр... На пустыре. Удавился.

Никто не шевельнулся. Настя перестала плакать, но не подняла головы. Клещ сидел на нарах, свесив ноги, и тупо смотрел в пол. Татарин бормотал молитву в углу. Только Сатин медленно поднялся, подошёл к окну и долго стоял, глядя на серое, безрадостное утро.

Прошла минута, две. Тишина стояла такая, что слышно было, как во дворе каркает ворона — лениво, нехотя, точно и ей было всё равно.

С а т и н (не оборачиваясь). Значит — ушёл.

Б а р о н. Ушёл. Верёвку нашёл где-то... хорошую верёвку.

С а т и н. Человек — свободен. Он сам — ценность. Он сам решает, когда уходить.

К л е щ (злобно). Ты опять про своё? Человек... Ценность... Вон она, твоя ценность, — на пустыре висит!

С а т и н (оборачивается, смотрит на Клеща). Ты не понимаешь.

К л е щ. Чего тут понимать? Подох человек — и всё. Одним меньше.

Н а с т я (поднимая голову). Он в лечебницу хотел... в лечебницу, где лечат... Лука говорил — есть такая лечебница...

С а т и н (резко). Луки нет. Лука — ушёл. Он всем наговорил — и ушёл. Как облако... поманило дождём и ушло.

Б а р о н. Полицию надо бы...

С а т и н. Полиция сама придёт. Она всегда приходит — когда уже не нужна.

Пауза. Татарин встаёт, подходит к центру комнаты.

Т а т а р и н. Закон надо. Человек помер — закон есть.

С а т и н. Закон... (Усмехается.) Тут другой закон действует, князь. Закон дна. Упал — лежи. Встал — упадёшь опять. А кто устал падать — тот вешается.

Б у б н о в (из своего угла, он лежал молча и все думали — спит). Я вот картузы шью. Шью и шью. А зачем? Кому они нужны, мои картузы? Никому. А шью. Потому что руки — привыкли.

С а т и н. К чему это ты?

Б у б н о в. К тому, что привычка — сильнее смысла. Актёр привык пить. Потом привык мечтать. А когда мечта кончилась — привычки не стало. Вот и всё.

С а т и н (задумчиво). Нет... не всё. (Ходит по комнате.) Лука говорил — во что веришь, то и есть. Красиво говорил, складно. А Актёр поверил — и вот... Значит что? Значит, вера без правды — яд. А правда без веры — тоже яд. Так чем же человеку жить?

К л е щ. Работой!

С а т и н (с горечью). Работой... Ты всю жизнь работал — и где ты? Здесь, на дне. Рядом со мной, который не работал никогда.

К л е щ (вскакивает). Потому что порядка нет! Потому что справедливости нет! Я — мастеровой, я — слесарь! У меня руки золотые! А мне — нет места! Нет!

Н а с т я. Тише вы... человек умер...

К л е щ (садится, тише). Умер... Все умрём.

Сатин подходит к столу, садится. Берёт грязный стакан, вертит в руках.

С а т и н. Я вот что думаю. Лука — жалел. Он всех жалел: и Актёра, и Настю, и Анну... Жалел и врал. Красиво врал, утешительно. А я — не жалею. Я — уважаю. Я говорю: человек — это звучит гордо. Но от моего уважения — Актёр тоже повесился. Значит — ни жалость, ни уважение — не спасают?

Б у б н о в. Не спасают.

С а т и н. А что спасает?

Б у б н о в. Ничего. (Пауза.) Картузы вот...

Б а р о н (нервно). Полицию всё-таки надо позвать. Снимут его... нехорошо — висит.

С а т и н. Иди, зови. Ты у нас — барон. Тебе с полицией разговаривать привычнее.

Барон хочет что-то возразить, но молча поворачивается и выходит. Пауза.

Н а с т я. А я его жалела... Он мне стихи читал. Про любовь. Красивые...

С а т и н. Он и сам — красивый был. Когда-то. До водки, до дна, до всего этого... (Обводит рукой комнату.) Он мне рассказывал — как играл Гамлета. Провинция, маленький театр, зал — наполовину пустой. А он — играл. Говорил — в тот вечер он был Гамлет. Не играл Гамлета — был.

К л е щ (тихо). Быть и не быть...

С а т и н. Вот именно. Быть и не быть. Он выбрал — не быть.

Молчание. Откуда-то снаружи доносится шум — голоса, шаги. Барон привёл полицию.

С а т и н (встаёт, одёргивает свой грязный пиджак, говорит негромко, как будто себе). Человек — это звучит гордо... А умирает — тихо. На пустыре. На верёвке. И никто не заметит. (Пауза.) Впрочем... может быть, в этом и есть... гордость?

Входит городовой — молодой, розовощёкий, с усами. За ним — Барон.

Г о р о д о в о й. Ну, кто тут у вас? Где? Показывайте.

С а т и н (указывая на дверь). Там. На пустыре. Пойдёмте, я покажу.

Они выходят. В ночлежке остаются Клещ, Настя, Бубнов, Татарин.

Долгая пауза.

Б у б н о в (берёт иголку, начинает шить картуз). А хорошую песню испортил, дурак...

Н а с т я. Какую песню?

Б у б н о в. А ту, вчерашнюю. «Солнце всходит и заходит...» Хорошая была песня. Складная. Мы вчера пели — хорошо пели. А теперь — как её петь? Человек под неё помер. Всё — песня испорчена.

К л е щ. Найдёшь другую.

Б у б н о в. Другую... Другую найдёшь. Это верно. Песен — много. Людей — тоже. Одни уходят, другие приходят. Дно — оно не пустеет.

Татарин тихо бормочет молитву. Настя плачет. Клещ смотрит в стену. Бубнов шьёт.

Откуда-то издалека — может быть, из соседней ночлежки, может быть, с улицы — доносится чья-то песня. Другая. Незнакомая. Но такая же тоскливая, протяжная, безнадёжная.

Б у б н о в (прислушиваясь). Вот... уже поют. (Шьёт.) Я же говорю — дно не пустеет.

Занавес.

Действие первое

Кабинет Вассы Железновой. Прошло пять лет со дня её смерти. Обстановка почти не изменилась — тот же массивный письменный стол, те же иконы в углу, те же тяжёлые портьеры. Только на стене появился портрет покойной хозяйки — строгое лицо, тёмные глаза, плотно сжатые губы.

За столом сидит НАТАЛЬЯ, внучка Вассы, молодая женщина двадцати пяти лет. Она просматривает бумаги. В комнату входит ПРОХОР, старый управляющий.

ПРОХОР. Наталья Сергеевна, из банка пришли. Говорят, срок по векселям истекает.

НАТАЛЬЯ (не поднимая головы). Скажи, что приму завтра. Сегодня некогда.

ПРОХОР. Они настаивают. Говорят, сумма большая, ждать не будут.

НАТАЛЬЯ (резко). А я говорю — завтра. Иди.

Прохор уходит. Наталья откидывается на спинку кресла, трёт виски. На стене портрет бабки смотрит на неё строго и оценивающе.

НАТАЛЬЯ (глядя на портрет). Что, бабушка? Думаешь, не справлюсь? Думаешь, слабая я? (Пауза.) А может, и слабая. Не чета тебе.

Входит РАШЕЛЬ, компаньонка, женщина средних лет с умным усталым лицом.

РАШЕЛЬ. Наташа, там Михаил Антонович приехал. Говорит, по срочному делу.

НАТАЛЬЯ (морщится). Дядя? Что ему надо?

РАШЕЛЬ. Не знаю. Но вид у него... победительный.

НАТАЛЬЯ. Зови.

Входит МИХАИЛ, брат покойной матери Натальи, представительный мужчина лет пятидесяти. Он оглядывает кабинет с хозяйским видом.

МИХАИЛ. Здравствуй, племянница. Давно не виделись.

НАТАЛЬЯ. Здравствуй, дядя. Чем обязана?

МИХАИЛ (садится без приглашения). Слышал, дела у тебя неважные. Долги растут, доходы падают. Пароходство еле дышит.

НАТАЛЬЯ. Откуда такие сведения?

МИХАИЛ. Город маленький, Наташа. Всё знают все. (Пауза.) Я хочу тебе помочь.

НАТАЛЬЯ (насторожённо). Помочь? Как?

МИХАИЛ. Куплю у тебя половину дела. Цену дам хорошую. Тебе останется достаточно, чтобы жить безбедно. А пароходством займусь я — у меня связи, опыт.

НАТАЛЬЯ (медленно). То есть ты хочешь забрать бабушкино дело?

МИХАИЛ. Не забрать — спасти. Ты, Наташа, женщина молодая, неопытная. Это не женское занятие — пароходы, грузы, рабочие. Тебе бы замуж выйти, детей растить.

НАТАЛЬЯ. Бабушка была женщиной. И справлялась.

МИХАИЛ (криво улыбается). Бабушка твоя была... особенной. Таких, как она, мало. А ты — обычная. Без обид.

НАТАЛЬЯ встаёт, подходит к окну.

НАТАЛЬЯ. Знаешь, дядя, бабушка перед смертью мне одну вещь сказала. Она сказала: «Наташка, никому не верь. Особенно родне. Родня хуже волков — те хоть в глаза смотрят, когда горло грызут».

МИХАИЛ (меняясь в лице). Это она про меня, что ли?

НАТАЛЬЯ. Это она про всех. (Поворачивается к нему.) Спасибо за предложение, дядя. Но я откажусь.

МИХАИЛ (вставая). Ты пожалеешь, Наталья. Через полгода придёшь ко мне сама, на коленях придёшь.

НАТАЛЬЯ. Может быть. А может, и нет.

Михаил уходит. Наталья остаётся одна. Она снова смотрит на портрет бабки.

НАТАЛЬЯ. Ну что, бабушка? Правильно я сделала?

Действие второе

Ночь. Тот же кабинет. Наталья спит в кресле, уронив голову на бумаги. Свеча почти догорела.

Из темноты выступает фигура ВАССЫ — не призрак, не видение, а словно живая женщина. Она садится напротив Натальи.

ВАССА (тихо). Не спи, внучка. Дел много.

НАТАЛЬЯ (просыпаясь, вздрагивая). Бабушка?! Ты... как...

ВАССА. Это сон, дура. Не бойся. (Пауза.) Я пришла поговорить.

НАТАЛЬЯ. О чём?

ВАССА. О тебе. О деле. О том, что ты делаешь неправильно.

НАТАЛЬЯ (защищаясь). Я стараюсь! Я делаю всё, что могу!

ВАССА. Стараешься — да. А толку? (Листает бумаги на столе.) Договор с Самсоновыми — невыгодный. Зачем подписала?

НАТАЛЬЯ. Они давили. Угрожали уйти к конкурентам.

ВАССА. И что? Пусть уходят. Через год приползут обратно. А ты испугалась, прогнулась. Слабость показала.

НАТАЛЬЯ (тихо). Я не ты, бабушка. Я не умею быть железной.

ВАССА (помолчав). Железной быть не надо. Железо — оно ломается. Гнётся — и ломается. Надо быть... как вода. Мягкая снаружи, а камень точит.

НАТАЛЬЯ. Ты всегда была железной. Все так говорили.

ВАССА (усмехается). Говорили... Дураки говорили. Я просто делала то, что надо. Без жалости, без страха. (Пауза.) Знаешь, почему я столько выдержала? Потому что любила. Любила дело своё, как дитя любят. А ты — любишь?

НАТАЛЬЯ молчит.

ВАССА. Вот то-то. Ты держишься за пароходство, потому что моё оно, потому что род, наследство. А не потому что сердце горит. А без сердца, внучка, никакое дело не живёт.

НАТАЛЬЯ. Тогда что мне делать?

ВАССА (встаёт). Решать. Или полюби дело — и тогда дерись за него, как я дралась. Или отдай тем, кто полюбит. Но не ходи посередине. Посередине — только смерть.

Васса уходит в темноту. Наталья просыпается по-настоящему. Свеча догорела, за окном светает.

Действие третье

Прошёл месяц. Кабинет изменился — появились новые бумаги, карты речных путей, чертежи.

Наталья сидит за столом с ФЁДОРОМ, молодым инженером.

ФЁДОР. Если переоборудовать три парохода по новой системе, расход угля снизится на четверть. Это огромная экономия, Наталья Сергеевна.

НАТАЛЬЯ. А затраты на переоборудование?

ФЁДОР. Окупятся за два года. Я всё рассчитал. (Протягивает бумаги.)

НАТАЛЬЯ (просматривая). Хорошо. Делайте. И ещё... (Пауза.) Фёдор Игнатьевич, вы ведь предлагали новую линию открыть, до Астрахани?

ФЁДОР (удивлённо). Да, но вы тогда отказали. Сказали — рискованно.

НАТАЛЬЯ. Я передумала. Давайте рискнём.

Фёдор уходит. Входит Прохор.

ПРОХОР. Наталья Сергеевна, Михаил Антонович снова приехали. Говорят, последний раз предлагают.

НАТАЛЬЯ (улыбается). Передай дяде, что я занята. И что пароходство не продаётся. Ни сейчас, ни потом.

ПРОХОР (с уважением). Слушаюсь.

Наталья остаётся одна. Она смотрит на портрет бабки. Впервые за всё время она улыбается ему.

НАТАЛЬЯ. Я, кажется, поняла, бабушка. Не железо и не вода. Огонь. Надо гореть.

Занавес.

Эпилог

Через десять лет пароходство Железновых стало крупнейшим на Волге. Наталья Сергеевна так и не вышла замуж — говорили, что она замужем за своими пароходами. Рабочие любили её и боялись, как когда-то любили и боялись её бабку.

А в кабинете, рядом со старым портретом Вассы, появился новый — портрет Натальи. Те же тёмные глаза, те же плотно сжатые губы. Железновы. Наследницы.