Пятый акт ночлежки: продолжение пьесы «На дне»

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Та же ночлежка. Утро. Солнечный свет пробивается через грязные окна, рисуя на полу кривые жёлтые пятна. На нарах спят БУБНОВ и КРИВОЙ ЗОБ. У стола сидит САТИН и раскладывает засаленные карты. КЛЕЩ возится у своего верстака, стуча молотком. НАСТЯ сидит в углу, читая потрёпанную книжку.

САТИН (раскладывая карты). Валет треф... дама бубён... А вот и король червей. Красиво. Ничего решительно не значит, но — красиво.

БУБНОВ (просыпаясь, свешиваясь с нар). Который час?

САТИН. Часов нет. Зачем тебе часы? Ты же никуда не опаздываешь.

БУБНОВ. Это верно. (Садится, чешет голову.) Мне нынче снилось, будто я — городовой. Стою на перекрёстке и свищу в свисток. И все — все! — мне кланяются.

САТИН. Странные у тебя мечты, Бубнов. Другим людям снятся полёты, моря, женщины... А тебе — свисток.

БУБНОВ. Потому что свисток — это власть. А женщина — это расход.

КЛЕЩ (не оборачиваясь, сердито). Опять философия. С самого утра. Делать вам решительно нечего.

САТИН. Делать — нечего. Но философствовать — есть что. Человек, братец ты мой, создан для мысли, как птица для полёта. Только вот птица действительно летает, а человек — всё больше лежит на нарах.

НАСТЯ (из угла, не поднимая глаз). Замолчите вы! Читать совершенно невозможно.

САТИН. А что ты нынче читаешь, Настя?

НАСТЯ. «Роковую любовь».

БУБНОВ (ухмыляясь). Опять роковую? У тебя все любови — роковые. Хоть бы раз про какую-нибудь нероковую прочитала. Про тихую.

НАСТЯ. Дурак. Нероковая любовь — это не любовь вовсе, а хозяйство.

САТИН (с неожиданным одобрением). А ведь это умно сказано! Запомни, Бубнов: любовь без рока — хозяйство. Хозяйство без любви — тоже хозяйство. Выходит, всё на свете — хозяйство. Кроме любви.

БУБНОВ. И кроме водки.

САТИН. Водка, Бубнов, — это тоже своего рода любовь. Роковая.

ТАТАРИН (просыпается на нарах, садится, трёт глаза). Шумите... Опять шумите... Молиться надо, а вы — шумите.

САТИН. Молись, Асан. Кто тебе мешает? Мы шумим — ты молись. Бог, он через шум слышит. Ему привычно. Сколько народу ему ежедневно жалуется — и ничего, разбирает.

ТАТАРИН (качает головой). Грех. Всё у вас — грех.

БУБНОВ. Это точно. Грех. А что не грех? Ты мне скажи, Асан, что не грех? Дышать — грех? Спать — грех? Вот я лежу на нарах и ничего не делаю. Казалось бы — святой человек. А нет! Лень — тоже грех.

ТАТАРИН (махнув рукой). С вами говорить... (Отворачивается.)

Входит БАРОН, одет чище обычного, в руках — газетный лист.

БАРОН. Господа! В газете пишут, что в Москве изобрели аппарат, который передаёт человеческий голос по проводам. На расстояние. Говоришь в одном городе — а слышно в другом.

БУБНОВ. Врут.

БАРОН. Нет, серьёзно. Вот, напечатано.

САТИН. И зачем это?

БАРОН (с достоинством). Как — зачем? Это прогресс!

САТИН. Прогресс — это когда человеку делается лучше. А когда его голос слышно за тысячу вёрст — это не прогресс, а наказание. Ты представь себе: лежишь ты на нарах, тебе тепло, тихо, спокойно... И вдруг — голос! Голос из Москвы! По проводам! И кто, по-твоему, тебе звонит из Москвы? Кредитор, вот кто.

БУБНОВ (хохочет). Верно! Кредитор! Ха-ха!

БАРОН. Вы ничего не понимаете. Это — наука.

САТИН. Наука, Барон, — это когда умный человек объясняет глупому, почему ему плохо. А глупому и без объяснений плохо. Так что наука, выходит, — для умных. А для нас хватит и газеты.

КЛЕЩ (стуча молотком). Заткнитесь. Заткнитесь вы все. У меня работа.

САТИН (серьёзно). Работа... Вот ты мне скажи, Клещ: ты работаешь каждый день. Уже лет десять, если не больше. И что — тебе стало лучше?

КЛЕЩ (мрачно). Нет.

САТИН. Вот! А я не работаю десять лет. И мне тоже не стало лучше. Вывод: работа не имеет решительно никакого значения. Значение имеет только... (задумывается, вертит карту в пальцах)... нет, пожалуй, и это тоже не имеет значения.

НАСТЯ (захлопывая книгу). Пропали! Все мы пропали! Неужели вам не тошно — так жить?

БУБНОВ. Тошно. Но привычно. А привычка, Настя, — она сильнее тошноты. Сильнее любви. Сильнее страха. Привычка — вот кто настоящий хозяин.

Входит КВАШНЯ с корзиной, от которой идёт пар.

КВАШНЯ. Пирожки! С требухой! Кто хочет — по копейке за штуку. Горячие.

БУБНОВ. Откуда требуха?

КВАШНЯ. Не твоё дело, откуда. Твоё дело — есть или не есть.

САТИН (берёт пирожок, рассматривает его с разных сторон). Вот он, Бубнов, главный вопрос мировой философии: есть или не есть. Гамлет, братец мой, только думал. А мы — решаем. Ежедневно. (Откусывает.) Впрочем, требуха какая-то сомнительная.

КВАШНЯ. Не нравится — не ешь!

САТИН. Нравится. Но сомнительная. Одно другому, заметь, не мешает. Человек, Квашня, вообще существо насквозь сомнительное. Он ест сомнительную пищу, живёт сомнительной жизнью и умирает от сомнительных причин. Но! (встаёт, поднимает пирожок как бокал) — но звучит гордо! За человека!

БУБНОВ (тоже поднимая пирожок). За человека!

ТАТАРИН (оглядываясь). Грех.

КЛЕЩ (бурчит). Идиоты.

БАРОН (складывая газету). Между прочим, я вчера видел Наташу. На рынке. Она...

КВАШНЯ (резко). Молчи! Не трогай Наташу.

БАРОН (пожимая плечами). Я только хотел сказать...

САТИН (тихо, но твёрдо). Не надо, Барон. Есть вещи, о которых лучше молчать. Не потому, что нельзя говорить. А потому, что — бесполезно. Слова ничего не переменят. Вот если бы твой московский аппарат умел передавать не голос, а хлеб... тогда бы — да. Тогда — прогресс.

БУБНОВ. Хлеб по проводам! Ха! Вот это, я понимаю, изобретение!

НАСТЯ (тихо, как бы про себя). А ведь Лука был прав. Надо верить. Хоть во что-нибудь. Иначе — зачем?

САТИН (садясь, задумчиво). Лука верил в человека. Актёр поверил Луке. А мы... мы, Настя, верим в пирожки с требухой. И знаешь что? Это тоже вера. Маленькая, жалкая, с запахом лука и неизвестного мяса. Но — вера. А без веры человеку — никак.

КВАШНЯ (собирая корзину). Дураки вы все. Бог вам судья. (Уходит.)

САТИН (вслед ей). И тебе, Квашня! И тебе... (тише, почти шёпотом) И всем нам.

Тишина. Слышно, как за стеной кто-то поёт — тихо, невнятно, заплетающимся голосом, пьяную песню. Все прислушиваются.

БУБНОВ. Поёт.

САТИН. Поёт. Потому что — человек. А человек... человек — это звучит. (Длинная пауза. Потом, совсем тихо.) Иногда.

Занавес.