Лента контента

Действие пятое

Та же декорация, что и в первом действии. Но окна без занавесок, в комнате холодно. На стенах светлые прямоугольники — следы снятых картин. Мебели почти нет. За окнами — снег, чёрные пни на белом поле.

Входит Лопахин в дорогом пальто, за ним Яша с чемоданом. Лопахин останавливается на пороге, оглядывается.

ЛОПАХИН. (Снимает шапку, оглядывает комнату.) Полгода не был... Странно. Купил имение, а жить здесь не могу. Всё кажется — вот-вот войдёт Любовь Андреевна, засмеётся, скажет что-нибудь парижское... (Пауза.) Яша, затопи камин.

ЯША. Дров нет-с. Всё вывезли.

ЛОПАХИН. Как — нет? В моём имении — и дров нет?

ЯША. (Пожимая плечами.) Управляющий говорил — всё на дачные участки пошло-с. Строительный лес.

Лопахин садится на единственный оставшийся стул, который скрипит. Достаёт из кармана письмо, разворачивает.

ЛОПАХИН. (Читает.) «Уважаемый Ермолай Алексеич, пишу Вам из Ярославля. Не подумайте, что я сержусь на Вас или упрекаю — нет, я давно всё простила. Вишнёвый сад должен был погибнуть, и Вы здесь ни при чём, Вы просто оказались рукой судьбы...» (Откладывает письмо.) Рукой судьбы... Я — рукой судьбы. Отец мой был крепостным у её деда, а я — рука судьбы. (Горько усмехается.) Какая, однако, карьера.

Пауза. Слышно, как ветер стучит ставнями.

ЛОПАХИН. (Встаёт, подходит к окну.) Вон они стоят, пни. Чёрные, как зубы. Ровными рядами. Я велел ровными рядами рубить — для красоты. Красота... (Вдруг.) Яша! Поди сюда. Гляди — вон тот пень, крайний. Видишь?

ЯША. (Подходя лениво.) Пень как пень.

ЛОПАХИН. Нет, ты гляди — зелёное что-то. Побег! Живой побег из мёрзлого пня! В феврале!

ЯША. Мало ли что. Природа-с.

ЛОПАХИН. (Взволнованно.) Дурак ты, Яша. Это вишня. Вишня растёт из мёртвого пня. Я вырубил сад, а он... а он не умер.

Лопахин быстро выходит в сад. Яша остаётся один, зевает, потягивается.

ЯША. (Один.) И чего волноваться. Подумаешь — ветка. (Смотрит на письмо, оставленное на стуле.) Аня Андреевна пишет... В Ярославле, значит. А обещала — в Париж, в Париж... Все они обещают. (Вздыхает.) В Париже, между прочим, сейчас сезон. Устрицы. Шампанское. А тут — пни.

Входит Дуняша, в тёплом платке, с красным носом от мороза.

ДУНЯША. Яша! Вы ли это? Боже мой! (Бросается к нему.)

ЯША. (Отстраняясь.) Здравствуйте. Мы, кажется, не настолько близки.

ДУНЯША. (Всхлипывая.) Полгода... Ни письма, ни слова... Я ждала, Яша, каждый день ждала...

ЯША. Мне было некогда-с. Дела.

ДУНЯША. Какие у вас дела? Вы же при Ермолае Алексеиче состоите, а он и сам не знает, чем заниматься. Дачи его стоят пустые, никто не покупает. Участки нарезали, колышки вбили, а покупателей — ни одного. Мужики смеются.

ЯША. (Раздражённо.) Какое мне дело до мужиков. Я при хозяине состою, моё дело — камердинерское.

ДУНЯША. Камердинерское... А кто в Ментоне барышне глаза строил? Кто записочки писал? «Душенька, ангел, без вас жить не могу...»

ЯША. Это было в Ментоне. В Ментоне всё иначе.

Входит Лопахин. В руках — маленькая ветка с набухшими зелёными почками. Снег тает на его пальто, на волосах.

ЛОПАХИН. (Тихо, почти для себя.) Живая. Вишня живая. (Поворачивается к Дуняше.) Здравствуй, Дуняша. Скажи мне... Фирс... Его тогда... Его нашли?

ДУНЯША. (Вытирая слёзы.) Нашли, Ермолай Алексеич. Через два дня, как все уехали. Он в запертом доме лежал, на полу, у дивана. Думали — помер, а он дышит. Еле дышит, но дышит. В больницу уездную свезли.

ЛОПАХИН. (С надеждой.) Жив?!

ДУНЯША. Живёхонек. Лежит, молчит. Только иногда скажет: «Уехали... Забыли...» — и опять молчит. Доктор говорит — от обиды не помрёт, обида только крепче делает.

Лопахин долго молчит, смотрит на ветку в своих руках. Потом на пни за окном. Потом опять на ветку.

ЛОПАХИН. (Тихо.) Уехали. Забыли. (Пауза.) Все уехали. Любовь Андреевна в Париже — деньги тётки кончились через месяц, живёт бог знает как. Гаев в банке служит — говорят, считает плохо, но карамболи по вечерам кладёт превосходно. Аня в Ярославле, на курсах, Россию собирается переделать. Варя в монастырь не пошла — экономкой у Рагулиных, считает чужие простыни. Петя Трофимов... Петя, наверное, где-нибудь говорит речи. О будущем. О прекрасном будущем, в котором все будут счастливы... (Пауза.) Уехали — и забыли. И Фирса забыли, и сад забыли, и друг друга забыли. А сад — не забыл. Сад помнит.

Пауза. Ветер. Где-то далеко стучит топор — это на соседнем участке рубят деревья.

ЛОПАХИН. (Вздрагивая от звука топора.) Опять рубят. (С горечью.) Я рубил — и другие рубят. И всегда будут рубить. А вишня — будет расти. Из пней, из корней, из мёрзлой земли — будет расти. Потому что дерево — оно умнее нас. Оно не уезжает. Не забывает. Не берёт билет в Париж.

Ставит ветку в пустой стакан на подоконнике. Наливает воды из графина, который стоит здесь с лета — забыли убрать.

ДУНЯША. Ермолай Алексеич... А правда, что вы имение продавать хотите?

ЛОПАХИН. Кто говорит?

ДУНЯША. Все говорят. Говорят — дачи не продаются, убыток одни. Земля не родит, мужики не покупают.

ЛОПАХИН. (Резко.) Не продаётся имение. Не продаётся!

ДУНЯША. (Испуганно.) Я только спросила...

ЛОПАХИН. (Мягче.) Прости, Дуняша. Нервы. Нервы стали никуда. Вот чего у Раневских не было — так это нервов. Нервы — это купеческое. (Берёт письмо, дочитывает вслух.) «...Я поступила на курсы, учусь. Россия будет другой, Ермолай Алексеич, совсем другой. И вишнёвые сады будут — новые, прекрасные, вы увидите. Ваша Аня.» (Складывает письмо.) Новые сады... (Смотрит на ветку в стакане.) А может, и не новые. Может — старые. Те самые, которые мы вырубить не смогли.

Становится темнее. В окне — зимний закат, розовый, нежный, как цветение вишни.

ЯША. (Тихо, Дуняше.) Странный он стал. Раньше был деловой человек, понятный, а теперь — с ветками разговаривает. С пнями.

ДУНЯША. (Шёпотом.) А я думаю — он всегда такой был. Просто прятал. Под деловитостью прятал, под цифрами. А теперь некуда прятать — все уехали, и прятаться не от кого.

Занавес медленно опускается.

Где-то далеко, как будто из-под земли, слышен звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Потом — тишина. А в пустом стакане на подоконнике вишнёвая ветка тянется к последнему свету, и почки на ней набухают, готовые раскрыться.

Занавес.

Осенью, через год после продажи имения, на маленькой станции близ бывшего вишневого сада пахло сырыми досками, углем и ранним снегом. Ветер гнал по платформе сухие листья, и казалось, будто сам сад, изрубленный и распроданный, прислал сюда свою последнюю шелуху — напомнить о себе тем, кто думал, что уже забыл.

Аня вышла из вагона первой, в простом темном пальто и с потертым чемоданом. Она стала старше, но глаза ее оставались прежними: светлыми, упрямыми, будто она все еще смотрела туда, где должно начаться новое. «Только бы не расплакаться, — сказала она себе, — мама сразу услышит в голосе прошлое».

За ней появился Трофимов, в запотевших очках, с тетрадями под мышкой. Он заговорил о курсах, о новой жизни, о том, что старые дома не жалко, но на слове «не жалко» неожиданно осекся и поправил воротник. За станцией тянулись ровные столбики дачных участков, аккуратные до уныния; там, где прежде белел сад, теперь все было размечено по линейке, как чужая тетрадь.

У буфетной двери сидел Лопахин. Он пополнел, оделся дорого, говорил громко и быстро, но глаза у него были усталые, будто он давно не спал по-настоящему. Увидев Аню, он вскочил, засмеялся, сразу же смутился и заговорил о делах:
— У нас движение, постройка, арендаторы... все, как надо.
Потом отвернулся к окну и добавил уже тише, почти про себя:
— Только вот отчего, когда все как надо, внутри стоит пусто, как в амбаре зимой?

К вечеру приехала Раневская — в светлой шляпке не по погоде, с той же поспешной улыбкой, которая умела скрывать беду и не скрывала ее вовсе. Гаев семенил рядом, кашлял, рассказывал о службе в банке, будто оправдывался перед всеми сразу. Встреча вышла шумная, почти радостная: смех, воспоминания, перебитые фразы. Но между словами то и дело образовывалась пауза, похожая на щель в рассохшемся полу.

Ночевать остановились в старом флигеле у станции, который Лопахин устроил под контору. В бывшей детской стояли счеты, кипы договоров и чернильницы; на стене висел план участков. Раневская провела ладонью по дверному косяку:
— Здесь был шкаф...
— Был, — ответила Варя, появившись из соседней комнаты с ключами на поясе. — Теперь архив.
Сказано было сухо, но сухость эта звенела сильнее упрека.

Ночью Аня вышла на крыльцо. Трофимов догнал ее и остановился рядом.
— Вы устали?
— Нет. Я слушаю.
— Что?
— Как нет топора.
Они молчали. Ему слышались недописанные речи о будущем, ей — шаги матери в старой гостиной, где уже никогда не загорится лампа под абажуром. Из темноты тянуло холодом и мокрой корой.

Утром прибежал подрядчик: ночной мороз побил половину молодых посадок. Рабочие ругались, Лопахин метался с бумагами, пытаясь пересчитать убытки еще до того, как признал их. Все пошли смотреть. Между почерневших прутиков, у старого пня, оставленного по спору о границе, стоял один живой побег дикой вишни. На тонкой ветке дрожал поздний белый цветок, нелепый и упрямый.

— Видите, — тихо сказала Раневская, — он не спросил разрешения.
Лопахин поднял руку, будто снова торгуется, и опустил. Варя отвернулась. Гаев снял шляпу. Трофимов смотрел на цветок с тем новым, тяжелым вниманием, которое приходит, когда слова о будущем впервые сталкиваются с памятью о прошлом.

К полудню разъехались: кто в город, кто по делам, кто от себя самого. Аня поднялась в вагон последней и долго смотрела в окно, пока станция не стала точкой. Издалека будто донесся знакомый звук лопнувшей струны, но вслед за ним не было топора — только долгий гул поезда и ровное дыхание земли, которая умеет помнить и без нас.

ВИШНЁВЫЙ САД
Продолжение в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЕРМОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ЛОПАХИН, купец.
АНЯ, двадцати двух лет.
ПЁТР СЕРГЕЕВИЧ ТРОФИМОВ, бывший вечный студент, ныне земский деятель.
ВАРЯ, приёмная дочь Раневской, тридцати лет.
СЕМЁН ПАНТЕЛЕЕВИЧ ЕПИХОДОВ, конторщик.
ДУНЯША, горничная.
НОВЫЙ ЛАКЕЙ.

Действие происходит через три года после продажи имения.

________

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Гостиная в новом доме Лопахина, построенном на месте бывшей усадьбы. Дом добротный, но без характера — так строят люди, у которых есть деньги, но нет воспоминаний о том, каким должен быть дом. Мебель новая, тяжёлая, красного дерева. На стене — большие часы с боем. За окном — октябрь, мелкий дождь. Там, где был вишнёвый сад, — заборы дачных участков, пустые по осеннему времени.

Лопахин стоит у окна. Входит Дуняша.

ДУНЯША. Ермолай Алексеевич, из города телеграмму принесли. Анна Андреевна с супругом будут к вечернему поезду.

ЛОПАХИН (не оборачиваясь). Хорошо. Комнату приготовили?

ДУНЯША. Приготовили-с. Только вот цветов нету. В прежние времена, бывало, к приезду Любови Андреевны весь дом цветами... (Спохватывается.) Виновата.

ЛОПАХИН. Ничего. (Пауза.) А Любовь Андреевна... не писала?

ДУНЯША. Никак нет. С Парижу ничего не было. Анна Андреевна, может, знают.

ЛОПАХИН. Да. Ступай.

Дуняша уходит. Лопахин садится за стол, берёт счёты, щёлкает костяшками, но считает рассеянно. Кладёт счёты. Встаёт. Опять подходит к окну.

ЛОПАХИН (один). Дачи дают шесть процентов годовых. Шесть процентов. Через двадцать лет здесь будет город. Город! (Пауза.) А вишни цвели в мае... Белые, как будто снег выпал в мае... Отец мой, дед мой были рабами здесь, их не пускали дальше кухни, а я... я купил. (Смотрит на свои руки.) Купил и вырубил. (Тихо.) И что же?

Входит Епиходов. Он почти не изменился, разве что усы отпустил и стал ещё более нескладен.

ЕПИХОДОВ. Ермолай Алексеевич, позвольте доложить. Дачник с четвёртого участка опять жалуется, что у него забор покосился.

ЛОПАХИН. Пусть чинит.

ЕПИХОДОВ. Он говорит, что это ваш забор.

ЛОПАХИН. Мой забор? Я ему продал землю. Земля его, забор его.

ЕПИХОДОВ. Он говорит, что по контракту...

ЛОПАХИН (раздражённо). По контракту! Все грамотные стали. Ладно, пришли его ко мне завтра. (Пауза.) Семён Пантелеевич, а правда ли, что Трофимов в уезде?

ЕПИХОДОВ. Пётр Сергеевич? Точно так-с. Ходит по деревням, говорит про артели, про кооперацию. Мужики слушают, ничего не понимают, но слушают. Я сам, позвольте заметить, третьего дня ходил послушать и могу засвидетельствовать, что, с точки зрения мировой гармонии, он рассуждает верно, но вот беда — у него калоша опять потерялась, левая.

ЛОПАХИН (невольно улыбается). Калоша...

ЕПИХОДОВ. Именно-с. Ещё осмелюсь доложить: Варвара Михайловна в уезде. Служит экономкой у Рагулиных.

Лопахин быстро отворачивается к окну.

ЛОПАХИН. Знаю. (Пауза.) Ступай.

Епиходов уходит, по дороге задевая стул. Стул падает. Епиходов поднимает его, роняет шляпу, поднимает шляпу, роняет стул. Наконец выходит.

Лопахин один. Долго стоит. Часы бьют три.

ЛОПАХИН. Варя... (Тихо, почти шёпотом.) Варвара Михайловна. (Пауза.) Почему я тогда не сделал ей предложение? Момент был, все ждали, она вошла... Я заговорил о погоде. О погоде! (Смеётся нервно.) Ермолай Лопахин, который в августе с одного участка снимает сорок тысяч, который банкирам говорит в лицо, что они дураки, — этот самый Лопахин заговорил о погоде. И она ушла. И я не остановил. (Садится.) Шесть процентов годовых... Всё правильно сделал. Всё правильно.

________

Вечер. Приехала Аня с мужем — молодым инженером Алексеем Фёдоровичем Камышовым. Аня похудела, повзрослела, но глаза те же — чистые, доверчивые. Сидят за столом. Обед.

АНЯ. Ермолай Алексеевич, вы совсем один тут живёте?

ЛОПАХИН. Один. Конторщик, прислуга, а так — один.

КАМЫШОВ (оглядывая комнату). Дом хороший. Крепко построен.

ЛОПАХИН. Крепко. Лес брал карельский, в Петрозаводске. Денег не жалел.

АНЯ (тихо, мужу). Здесь был сад...

ЛОПАХИН (услышал). Был. (Пауза.) Аня, вы от мамы... от Любови Андреевны давно имели известие?

АНЯ (опуская глаза). Мама пишет редко. Из последнего письма я поняла, что она в Ментоне. Живёт с... тем человеком. Денег, кажется, совсем нет. Я посылаю, что могу, но Алёша получает восемьдесят рублей, а у нас Серёжа, маленький...

ЛОПАХИН. Я тоже посылаю. Каждый месяц триста рублей.

Аня поднимает на него глаза.

АНЯ. Вы? Каждый месяц?

ЛОПАХИН (смущённо). Ну... вроде того. Она же не знает, от кого. Через контору. (Пауза.) Выпьем, что ли. За встречу.

Они пьют. Молчание.

АНЯ. Ермолай Алексеевич, я была сегодня там... на том месте. Гуляла. Заборы, колышки, верёвки натянуты для разметки. И пни... вишнёвые пни торчат из земли. Их даже не выкорчевали.

ЛОПАХИН. Выкорчуют. К весне выкорчуют.

АНЯ. Не надо. Пусть остаются. (Пауза.) Я когда-то говорила, что мы насадим новый сад. Помните? Мне было семнадцать лет, и я верила, что новый сад будет лучше прежнего. (Улыбается.) Какая я была глупая.

ЛОПАХИН. Почему же глупая?

АНЯ. Потому что нельзя насадить новый сад. Можно посадить деревья. Но сад — это не деревья. Сад — это бабушка, и дедушка, и детство, и то, как пахнет варенье в июле, и Фирс с подносом, и мама в белом платье на веранде. Этого нельзя насадить. Это можно только потерять.

Молчание. Камышов неловко кашляет.

КАМЫШОВ. Однако прогресс требует жертв. Дачные участки — это, в сущности, демократизация землевладения. Мелкий собственник...

АНЯ (перебивает, мягко). Алёша, не надо.

________

Ночь. Лопахин не спит, ходит по кабинету. Стук в дверь. Входит Трофимов — в мокром пальто, без одной калоши, худой, с бородкой.

ТРОФИМОВ. Не спите?

ЛОПАХИН. Пётр Сергеевич! Вот так визит. Ночью, в дождь. Проходите. (Кричит.) Эй, кто там! Самовар!

ТРОФИМОВ (снимая пальто). Я, собственно, к Ане. Узнал, что она здесь. Но увидел свет в окне и...

ЛОПАХИН. И решили навестить кулака-эксплуататора.

ТРОФИМОВ (улыбаясь). Я вас никогда так не называл.

ЛОПАХИН. Называли. «Хищный зверь». Помните? «Хищный зверь, который съедает всё, что попадается на пути.» Я запомнил.

ТРОФИМОВ. Это я говорил в общем смысле. О купечестве как классе.

ЛОПАХИН. Ну да, ну да. В общем смысле. (Пауза.) Садитесь. Вы есть хотите?

ТРОФИМОВ. Нет. Хотя... если есть хлеб.

Лопахин достаёт из буфета хлеб, колбасу, ставит на стол. Трофимов ест жадно, стараясь это скрыть.

ЛОПАХИН. Что же ваши лекции? Как мужики?

ТРОФИМОВ. Мужики? Мужики слушают. Но знаете, что я понял за эти три года? Я понял, что я ничего не понимаю. (Смеётся.) Двадцать восемь лет я говорил о будущем, о том, что человечество идёт к высшей правде, к высшему счастью... А у мужика крыша течёт, и ему не до высшей правды. Ему нужно, чтобы крыша не текла.

ЛОПАХИН. Вот! Вот это я вам и говорил. Работать надо. Делом заниматься.

ТРОФИМОВ. Нет, вы не поняли. Я не о том. Вы делаете дело — строите дачи, зарабатываете деньги. Но разве вы счастливы?

Лопахин молчит.

ТРОФИМОВ. Вы вырубили сад и построили дачи. С точки зрения экономической — правильно. Но по ночам вы ходите по этому дому, и вам холодно. Я знаю, потому что я видел свет в вашем окне.

ЛОПАХИН (резко). Это сквозняк. Дом новый, щели ещё.

ТРОФИМОВ. Конечно. Щели.

Молчание. Вносят самовар.

ЛОПАХИН (наливая чай). Пётр Сергеевич, я вам скажу одну вещь. Мой дед был крепостной у деда Раневской. Мой отец — мужик, торговал в лавке. А я — купец первой гильдии, у меня дачные участки, лесопилка, капитал в банке. И я несчастлив. Вот вы говорили три года назад: мы выше любви. Помните? А я ведь тогда хотел сделать предложение Варе. И не сделал. И она ушла. И каждый вечер я сижу здесь, один, в этом доме, который построил на костях вишнёвого сада, и думаю: зачем? (Пауза.) Дачи — шесть процентов. А вишни цвели бесплатно.

ТРОФИМОВ (после долгого молчания). Варвара Михайловна у Рагулиных. Это отсюда двенадцать вёрст.

ЛОПАХИН. Знаю.

ТРОФИМОВ. Двенадцать вёрст — это не расстояние.

ЛОПАХИН. Для меня — расстояние.

Часы бьют два. Свеча оплывает. За окном дождь переходит в первый ранний снег — октябрьский, робкий, тающий на лету.

ТРОФИМОВ (глядя в окно). Снег.

ЛОПАХИН. Рано в этом году.

ТРОФИМОВ. Рано. (Пауза.) Ермолай Алексеевич, а давайте весной посадим вишню.

ЛОПАХИН. Где?

ТРОФИМОВ. Здесь. У дома. Одну вишню. Не сад — куда нам сад, — а одну вишню.

ЛОПАХИН (долго молчит, потом тихо). Одну вишню... (Ещё тише.) Она не приживётся.

ТРОФИМОВ. Может быть. А может, и приживётся.

Молчание. Снег за окном. Издалека, еле слышно, доносится звук — то ли ветер, то ли опять тот самый странный звук лопнувшей струны. И тишина.

Занавес.

Действие первое

Кабинет Вассы Железновой. Прошло пять лет со дня её смерти. Обстановка почти не изменилась — тот же массивный письменный стол, те же иконы в углу, те же тяжёлые портьеры. Только на стене появился портрет покойной хозяйки — строгое лицо, тёмные глаза, плотно сжатые губы.

За столом сидит НАТАЛЬЯ, внучка Вассы, молодая женщина двадцати пяти лет. Она просматривает бумаги. В комнату входит ПРОХОР, старый управляющий.

ПРОХОР. Наталья Сергеевна, из банка пришли. Говорят, срок по векселям истекает.

НАТАЛЬЯ (не поднимая головы). Скажи, что приму завтра. Сегодня некогда.

ПРОХОР. Они настаивают. Говорят, сумма большая, ждать не будут.

НАТАЛЬЯ (резко). А я говорю — завтра. Иди.

Прохор уходит. Наталья откидывается на спинку кресла, трёт виски. На стене портрет бабки смотрит на неё строго и оценивающе.

НАТАЛЬЯ (глядя на портрет). Что, бабушка? Думаешь, не справлюсь? Думаешь, слабая я? (Пауза.) А может, и слабая. Не чета тебе.

Входит РАШЕЛЬ, компаньонка, женщина средних лет с умным усталым лицом.

РАШЕЛЬ. Наташа, там Михаил Антонович приехал. Говорит, по срочному делу.

НАТАЛЬЯ (морщится). Дядя? Что ему надо?

РАШЕЛЬ. Не знаю. Но вид у него... победительный.

НАТАЛЬЯ. Зови.

Входит МИХАИЛ, брат покойной матери Натальи, представительный мужчина лет пятидесяти. Он оглядывает кабинет с хозяйским видом.

МИХАИЛ. Здравствуй, племянница. Давно не виделись.

НАТАЛЬЯ. Здравствуй, дядя. Чем обязана?

МИХАИЛ (садится без приглашения). Слышал, дела у тебя неважные. Долги растут, доходы падают. Пароходство еле дышит.

НАТАЛЬЯ. Откуда такие сведения?

МИХАИЛ. Город маленький, Наташа. Всё знают все. (Пауза.) Я хочу тебе помочь.

НАТАЛЬЯ (насторожённо). Помочь? Как?

МИХАИЛ. Куплю у тебя половину дела. Цену дам хорошую. Тебе останется достаточно, чтобы жить безбедно. А пароходством займусь я — у меня связи, опыт.

НАТАЛЬЯ (медленно). То есть ты хочешь забрать бабушкино дело?

МИХАИЛ. Не забрать — спасти. Ты, Наташа, женщина молодая, неопытная. Это не женское занятие — пароходы, грузы, рабочие. Тебе бы замуж выйти, детей растить.

НАТАЛЬЯ. Бабушка была женщиной. И справлялась.

МИХАИЛ (криво улыбается). Бабушка твоя была... особенной. Таких, как она, мало. А ты — обычная. Без обид.

НАТАЛЬЯ встаёт, подходит к окну.

НАТАЛЬЯ. Знаешь, дядя, бабушка перед смертью мне одну вещь сказала. Она сказала: «Наташка, никому не верь. Особенно родне. Родня хуже волков — те хоть в глаза смотрят, когда горло грызут».

МИХАИЛ (меняясь в лице). Это она про меня, что ли?

НАТАЛЬЯ. Это она про всех. (Поворачивается к нему.) Спасибо за предложение, дядя. Но я откажусь.

МИХАИЛ (вставая). Ты пожалеешь, Наталья. Через полгода придёшь ко мне сама, на коленях придёшь.

НАТАЛЬЯ. Может быть. А может, и нет.

Михаил уходит. Наталья остаётся одна. Она снова смотрит на портрет бабки.

НАТАЛЬЯ. Ну что, бабушка? Правильно я сделала?

Действие второе

Ночь. Тот же кабинет. Наталья спит в кресле, уронив голову на бумаги. Свеча почти догорела.

Из темноты выступает фигура ВАССЫ — не призрак, не видение, а словно живая женщина. Она садится напротив Натальи.

ВАССА (тихо). Не спи, внучка. Дел много.

НАТАЛЬЯ (просыпаясь, вздрагивая). Бабушка?! Ты... как...

ВАССА. Это сон, дура. Не бойся. (Пауза.) Я пришла поговорить.

НАТАЛЬЯ. О чём?

ВАССА. О тебе. О деле. О том, что ты делаешь неправильно.

НАТАЛЬЯ (защищаясь). Я стараюсь! Я делаю всё, что могу!

ВАССА. Стараешься — да. А толку? (Листает бумаги на столе.) Договор с Самсоновыми — невыгодный. Зачем подписала?

НАТАЛЬЯ. Они давили. Угрожали уйти к конкурентам.

ВАССА. И что? Пусть уходят. Через год приползут обратно. А ты испугалась, прогнулась. Слабость показала.

НАТАЛЬЯ (тихо). Я не ты, бабушка. Я не умею быть железной.

ВАССА (помолчав). Железной быть не надо. Железо — оно ломается. Гнётся — и ломается. Надо быть... как вода. Мягкая снаружи, а камень точит.

НАТАЛЬЯ. Ты всегда была железной. Все так говорили.

ВАССА (усмехается). Говорили... Дураки говорили. Я просто делала то, что надо. Без жалости, без страха. (Пауза.) Знаешь, почему я столько выдержала? Потому что любила. Любила дело своё, как дитя любят. А ты — любишь?

НАТАЛЬЯ молчит.

ВАССА. Вот то-то. Ты держишься за пароходство, потому что моё оно, потому что род, наследство. А не потому что сердце горит. А без сердца, внучка, никакое дело не живёт.

НАТАЛЬЯ. Тогда что мне делать?

ВАССА (встаёт). Решать. Или полюби дело — и тогда дерись за него, как я дралась. Или отдай тем, кто полюбит. Но не ходи посередине. Посередине — только смерть.

Васса уходит в темноту. Наталья просыпается по-настоящему. Свеча догорела, за окном светает.

Действие третье

Прошёл месяц. Кабинет изменился — появились новые бумаги, карты речных путей, чертежи.

Наталья сидит за столом с ФЁДОРОМ, молодым инженером.

ФЁДОР. Если переоборудовать три парохода по новой системе, расход угля снизится на четверть. Это огромная экономия, Наталья Сергеевна.

НАТАЛЬЯ. А затраты на переоборудование?

ФЁДОР. Окупятся за два года. Я всё рассчитал. (Протягивает бумаги.)

НАТАЛЬЯ (просматривая). Хорошо. Делайте. И ещё... (Пауза.) Фёдор Игнатьевич, вы ведь предлагали новую линию открыть, до Астрахани?

ФЁДОР (удивлённо). Да, но вы тогда отказали. Сказали — рискованно.

НАТАЛЬЯ. Я передумала. Давайте рискнём.

Фёдор уходит. Входит Прохор.

ПРОХОР. Наталья Сергеевна, Михаил Антонович снова приехали. Говорят, последний раз предлагают.

НАТАЛЬЯ (улыбается). Передай дяде, что я занята. И что пароходство не продаётся. Ни сейчас, ни потом.

ПРОХОР (с уважением). Слушаюсь.

Наталья остаётся одна. Она смотрит на портрет бабки. Впервые за всё время она улыбается ему.

НАТАЛЬЯ. Я, кажется, поняла, бабушка. Не железо и не вода. Огонь. Надо гореть.

Занавес.

Эпилог

Через десять лет пароходство Железновых стало крупнейшим на Волге. Наталья Сергеевна так и не вышла замуж — говорили, что она замужем за своими пароходами. Рабочие любили её и боялись, как когда-то любили и боялись её бабку.

А в кабинете, рядом со старым портретом Вассы, появился новый — портрет Натальи. Те же тёмные глаза, те же плотно сжатые губы. Железновы. Наследницы.