Лента контента

Иван Тимофеевич не забывал Олесю. Двадцать лет прошло с того весеннего дня, когда он нашёл на крыльце нитку дешёвых красных коралловых бус, — и ни одного дня из этих двадцати лет он не прожил, не вспомнив о ней.

Он стал известным писателем, как и мечтал когда-то. Его книги читали, его имя было на слуху. Он женился на хорошей, доброй женщине, которая родила ему двоих детей. Жизнь его сложилась удачно — по меркам света, по меркам общества.

Но иногда, в тихие вечера, когда за окном шумел дождь или падал снег, он доставал из потайного ящика письменного стола нитку красных бус — потускневших от времени, но по-прежнему хранящих тепло её рук — и долго сидел, глядя на них.

Жена его, Елизавета Андреевна, женщина умная и чуткая, никогда не спрашивала его об этих бусах. Она понимала, что есть вещи, которые мужчина должен хранить в тайне даже от самых близких людей.

***

В апреле 1918 года, когда мир рушился и старая Россия умирала в крови и огне, Иван Тимофеевич получил странное письмо. Оно было написано неровным, детским почерком на клочке обёрточной бумаги.

«Добрый барин, — говорилось в письме. — Мать моя умирает и просит Вас приехать. Если помните ещё Олесю из Полесья — приезжайте. Деревня Заболотье, спросить Алёну, дочь лесной ведьмы. Ваш покорный сын...»

Последнее слово было зачёркнуто. Письмо было без подписи.

Иван Тимофеевич долго сидел, держа этот жалкий клочок бумаги в руках. Сердце его билось так, как не билось уже много лет.

Сын. У Олеси был сын. Его сын?

Он вспомнил их последние дни вместе — весну, грозу, её губы на его губах... Вспомнил, как она говорила, что им нельзя быть вместе, что она погубит его своей любовью. Вспомнил, как нашёл пустую хату и красные бусы на крыльце.

И ни разу за все эти годы она не дала о себе знать. Ни разу не попросила о помощи. Вырастила сына — если это действительно был его сын — одна, в лесной глуши, среди людей, которые считали её ведьмой.

Он должен был ехать.

***

Добраться до Полесья в те смутные времена было непросто. Железные дороги работали с перебоями, на станциях хозяйничали то красные, то белые, то просто банды дезертиров. Но Иван Тимофеевич упорно двигался вперёд, меняя поезда на телеги, телеги на пешие переходы.

Через две недели он добрался до знакомых мест. Здесь мало что изменилось — те же болота, те же дремучие леса, те же убогие деревеньки, разбросанные по берегам речек. Война, революция, новая власть — всё это прошло мимо этих мест, едва задев их краем.

Он нашёл Заболотье — маленькую деревню в десяток дворов, затерянную среди болот. Спросил Алёну, дочь лесной ведьмы. Ему указали на крайнюю хату, стоявшую на отшибе, у самого леса.

Он подошёл к хате и остановился. Сердце его сжалось.

Это была та самая хата. Та самая, где жила когда-то Мануйлиха со своей внучкой. Та самая, откуда он увёл Олесю в грозовую ночь, чтобы спасти от разъярённой толпы.

Он толкнул дверь и вошёл.

***

Внутри было темно и тихо. Пахло травами и болезнью. На широкой лавке у стены лежала женщина, укрытая лоскутным одеялом.

Иван Тимофеевич подошёл ближе и опустился на колени у её изголовья.

Это была Олеся. Он узнал бы её из тысячи, узнал бы даже сейчас, когда болезнь иссушила её тело, а время посеребрило волосы. Те же тёмные брови, тот же нежный овал лица, те же губы, которые он когда-то целовал.

Она открыла глаза — глубокие, тёмные, как лесные озёра — и посмотрела на него.

— Вы пришли, — сказала она тихо. — Я знала, что вы придёте. Я видела.

— Олеся... — он взял её руку, тонкую, почти прозрачную. — Олеся, почему ты молчала все эти годы? Почему не написала мне?

Она слабо улыбнулась.

— Зачем? Чтобы погубить вашу жизнь? Я же говорила вам тогда — я приношу несчастье тем, кого люблю. Это правда, Иван Тимофеевич. Всё, что я вам тогда нагадала — всё сбылось.

— У тебя есть сын, — сказал он. — Он написал мне. Это... это мой сын?

Олеся закрыла глаза.

— Да, — прошептала она. — Ваш. Я назвала его Иваном, в вашу честь. Он хороший мальчик. Добрый, умный. Не как я — он не унаследовал моего проклятия. Он чистый.

— Почему ты мне не сказала? Я бы...

— Что бы вы сделали? — она открыла глаза, и в них блеснула тень прежнего огня. — Бросили бы семью? Приехали бы сюда, в эту глушь? И что потом? Жили бы со мной, с ведьмой, которую все ненавидят и боятся?

Она закашлялась, и он увидел, как тяжело ей даётся каждое слово.

— Я любила вас, — продолжала она, когда приступ прошёл. — Любила так, как только можно любить человека. Но я знала — если мы будем вместе, вы погибнете. Не от болезни, не от несчастного случая — просто погибнете, как гибнет всё, чего я касаюсь. Поэтому я ушла. Поэтому молчала все эти годы.

— А сейчас? Почему позвала сейчас?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Потому что я умираю. И хотела увидеть вас перед смертью. Хотела попросить... позаботьтесь о Ване. Он один останется. Заберите его в город, дайте ему образование. Он способный, он далеко пойдёт, если ему помочь.

— Конечно, — сказал Иван Тимофеевич. — Конечно, я заберу его. Он будет жить в моём доме, как мой сын.

Олеся улыбнулась — светлой, счастливой улыбкой.

— Спасибо, — прошептала она. — Я знала, что вы не откажете. Вы хороший человек, Иван Тимофеевич. Самый лучший человек из всех, кого я знала.

Она замолчала, и он увидел, что она засыпает. Он просидел у её постели до вечера, держа её руку в своей.

***

Когда стемнело, дверь отворилась, и в хату вошёл молодой человек. Высокий, темноволосый, с тёмными глазами — глазами Олеси.

— Вы приехали, — сказал он, остановившись у порога. — Я не был уверен, что вы приедете.

— Ты Иван? — спросил Иван Тимофеевич, вставая.

— Да. А вы — мой отец.

Это был не вопрос. Молодой человек смотрел на него прямо, без смущения, без упрёка. Просто констатировал факт.

— Мать рассказывала мне о вас, — продолжал он. — Говорила, что вы хороший человек. Что вы единственный, кто относился к ней по-человечески. Что вы любили её.

— Я и сейчас её люблю, — сказал Иван Тимофеевич.

Молодой человек кивнул.

— Я знаю. Она тоже вас любит. Все эти годы — только вас.

Он прошёл к лавке, где лежала Олеся, и сел рядом с ней.

— Она проживёт ещё несколько дней, — сказал он тихо. — Может быть, неделю. Она ждала вас. Теперь может уйти спокойно.

Иван Тимофеевич провёл в Заболотье семь дней. Семь дней он сидел у постели Олеси, держал её за руку, слушал её прерывистое дыхание. Иногда она просыпалась и говорила с ним — вспоминала прошлое, ту весну, их любовь. Иногда просто лежала с закрытыми глазами, и тогда он не знал, спит она или уже ушла.

На седьмой день, ранним утром, когда за окном занималась заря, Олеся открыла глаза и посмотрела на него.

— Какой красивый свет, — сказала она. — Как тогда, весной, помните?

— Помню, — сказал он.

— Хорошо, — она улыбнулась. — Хорошо, что вы помните. Значит, я жила не зря.

Она закрыла глаза и больше не открыла их.

***

Олесю похоронили на краю леса, под старым дубом. Иван Тимофеевич сам нёс гроб — вместе с сыном и двумя стариками из деревни. Поп отказался отпевать «ведьму», но они обошлись без него.

После похорон Иван Тимофеевич забрал сына в город. Елизавета Андреевна, умная и добрая женщина, приняла его как родного. Она ни о чём не спрашивала — просто приняла.

Молодой Иван оказался действительно способным. Он учился, работал, делал карьеру. Через несколько лет он стал врачом — хорошим врачом, который лечил людей так же, как когда-то лечила их его мать, только научными методами.

А Иван Тимофеевич дожил до глубокой старости. В последние годы он часто доставал из потайного ящика нитку красных бус и долго сидел, глядя на них. И вспоминал — весну, грозу, губы Олеси на своих губах.

— Мы увидимся, — говорил он вслух, хотя в комнате никого не было. — Скоро увидимся.

И ему казалось, что где-то далеко, за лесами и болотами, Олеся слышит его и улыбается своей тихой, загадочной улыбкой.