Лента контента

В кабинете Алексея Александровича Каренина, среди бумаг государственной важности, нашлось после его смерти письмо, написанное им в ту страшную ночь, когда известие о гибели Анны достигло Петербурга. Письмо это, адресованное Вронскому, так и не было отправлено.

«Граф!

Пишу Вам не как муж женщины, которую Вы у меня отняли, и не как человек, которого Вы обесчестили в глазах света. Пишу как христианин — христианину, ибо верю, несмотря ни на что, что и в Вашей душе теплится искра Божия.

Сегодня в семь часов пополудни мне сообщили о смерти Анны Аркадьевны. Она бросилась под поезд на станции Обираловка. Тело её изуродовано до неузнаваемости.

Я сижу в своём кабинете, при свечах, и пытаюсь понять — что я чувствую? Горе? Облегчение? Торжество? Нет, ничего из этого. Только пустоту — страшную, бездонную пустоту, которая, кажется, поглотит меня целиком.

Вы, верно, ждёте от меня проклятий. Ждёте обвинений. Но к чему они теперь? Анна мертва. Всё кончено. И если есть виновные в её гибели, то первый из них — я сам.

Да, граф, я сам. Не Вы с Вашей страстью, не свет с его лицемерием, не судьба с её жестокостью — я, Алексей Александрович Каренин, погубил свою жену.

Когда мы венчались — помню ли я тот день? — она была так молода, так полна жизни, так жаждала любви. А я? Я думал о карьере, о службе, о том впечатлении, которое произведёт наш брак на начальство. Я взял её как берут выгодную должность — с расчётом, без сердца.

Восемь лет она жила со мной, и восемь лет я не замечал её. Не замечал её тоски, её одиночества, её увядающей молодости. Я приходил домой, садился за бумаги, произносил свои «да-да-да» и засыпал с чувством исполненного долга.

А она? Она играла с Серёжей, принимала гостей, выезжала в свет — и медленно умирала от отсутствия любви. Той самой любви, которую Вы ей дали.

Не думайте, что я оправдываю измену. Измена остаётся изменой, грех остаётся грехом. Но разве не я толкнул её к этому греху своим холодом, своим равнодушием, своей неспособностью любить?

Когда я узнал о Вас, о ваших отношениях, первым моим чувством была не ревность — ибо можно ли ревновать то, чем никогда не дорожил? — а страх. Страх скандала, страх общественного мнения, страх за свою репутацию. Я думал о себе, только о себе.

Потом было прощение. О, это христианское прощение у её постели, когда она рожала! Как я гордился собой тогда! Как упивался своим великодушием! «Я простил её», — говорил я всем. — «Я принял её обратно». И ждал восхищения, и получал его.

Но разве это было настоящее прощение? Разве я простил сердцем? Нет, я простил рассудком, по форме, потому что так полагалось. И она это чувствовала. Чувствовала мою холодность под маской милосердия, моё презрение под видом снисхождения.

Вот почему она ушла к Вам снова. Вот почему она не могла оставаться со мной. Потому что моё прощение было хуже наказания.

А потом — развод. Эти унизительные переговоры, эти адвокаты, эти бумаги. Серёжа, которого я не отдал ей — не из любви к сыну, а из желания причинить ей боль. Общество, которое отвернулось от неё — с моего молчаливого согласия.

Я убивал её медленно, день за днём, письмо за письмом, отказ за отказом. И сегодня она наконец умерла.

Граф, я не знаю, где Вы сейчас. Говорят, Вы хотели застрелиться и только ранились. Говорят, Вы намерены ехать на войну, искать смерти. Не ищите. Смерть не искупает вины — она только прекращает возможность искупления.

Живите. Живите и помните её — такой, какой она была, когда любила Вас. Помните её смех, её глаза, её руки. Помните то счастье, которое Вы ей дали — пусть краткое, пусть греховное, но настоящее.

А я? Я тоже буду помнить. Буду помнить другую Анну — ту, что сидела напротив меня за завтраком и смотрела в окно с такой тоской, что у меня сжималось сердце. Ту, что играла с Серёжей и плакала, когда думала, что её никто не видит. Ту, что молча протягивала мне руку перед сном — и я молча отводил глаза.

Эту Анну я погубил задолго до того, как Вы встретили её на вокзале в Москве.

Серёжа спит в своей комнате. Ему не сказали ещё. Завтра скажут. Как сказать ребёнку, что его мать умерла — и как умерла?

Он будет ненавидеть меня. И будет прав.

Маленькую Аню — Вашу дочь — я возьму к себе. Не из великодушия, нет. Из долга перед Анной. Это единственное, что я могу ещё для неё сделать.

Свечи догорают. За окном светает. Скоро нужно будет встать, одеться, ехать на службу, говорить с людьми, подписывать бумаги. Притворяться, что ничего не случилось. Притворяться — я умею это делать лучше всего на свете.

Но в эту ночь — только в эту ночь — я позволю себе быть тем, кем не был никогда: человеком, который любил свою жену и потерял её по собственной вине.

Да, граф, я любил её. Любил — и не знал об этом. Любил — и не умел показать. Любил — и погубил этой уродливой, искалеченной, невысказанной любовью.

Это письмо я не отправлю. Я спрячу его среди бумаг, и оно останется там навсегда — свидетельством моего позора, моего раскаяния, моей запоздалой человечности.

Простите меня, Анна.

Простите, если сможете.

Алексей Каренин»

* * *

Письмо это нашли в 1886 году, через три года после смерти Каренина. Серёжа, ставший к тому времени офицером, прочёл его один раз, заперся в кабинете отца и не выходил до утра.

Что он думал, что чувствовал — осталось неизвестным. Он никому никогда не показал этих листков. Но говорят, что с того дня он перестал посещать могилу отца.

Зато каждый год, в годовщину гибели матери, он ездил на станцию Обираловка и долго стоял на платформе, глядя на проходящие поезда.