Лента контента

Онегин долго стоял у окна, глядя на пустую улицу. Карета Татьяны давно скрылась за поворотом, но он всё ещё слышал шелест её платья, всё ещё чувствовал запах её духов — тот самый, деревенский, что помнил с юности, только теперь облагороженный столичной жизнью.

Он опустился в кресло и закрыл лицо руками. Впервые за много лет Евгений плакал — не от боли, не от обиды, а от того страшного, беспросветного одиночества, которое сам же и выбрал когда-то, насмехаясь над чувствами провинциальной барышни.

XLI.

Прошла неделя. Наш герой
Закрылся в комнатах угрюмых,
Не принимал друзей толпой,
Предавшись безотрадным думам.
Слуга, робея, приносил
Ему обед — Онегин стыл,
Не прикасаясь к яствам пышным.
Он сделался как будто лишним
В сём мире, полном суеты,
Где прежде царствовал беспечно,
Где дамы ждали бесконечно
Его надменной красоты.
Теперь же, жалкий и больной,
Он был раздавлен сам собой.

XLII.

Однажды утром, в час шестой,
Когда Петрополь пробуждался,
И бледный свет над Невой
Сквозь тучи робко пробивался,
Онегин, сбросив тяжкий сон,
Приподнялся и вышел он
На улицу, давно знакомую.
Брёл, не ища пути прямого,
Минуя мост, канал, собор...
Куда несли его, куда? —
Он сам не знал, но как всегда
Судьба вела незримый спор
С его измученной душой,
Ведя дорогой непростой.

Он очутился у ворот знакомого особняка. Сердце дрогнуло: это был дом Татьяны и её мужа, старого генерала. Евгений замер, не смея ни войти, ни уйти. В окне второго этажа мелькнула тень — или ему показалось?

— Барин, — раздался голос за спиной, — вам нездоровится?

Онегин обернулся. Перед ним стоял старый дворник с метлой, глядя с тем простодушным участием, которое свойственно лишь людям из народа.

— Нет, братец, — ответил Евгений, — просто задумался.

— А вы бы шли домой, барин. Нынче сыро, простудиться недолго.

Онегин кивнул и побрёл прочь, но ноги его будто налились свинцом. Каждый шаг давался с трудом, словно сама земля не хотела отпускать его от этого дома, от этих окон, за которыми жила та, которую он потерял навсегда.

XLIII.

Читатель, я не утаю:
Онегин был тогда не в духе.
Он потерял свою семью
(Точней — мечту о ней), и слухи
Уже ползли по всем домам,
Что он преследует мадам,
Что он влюблён, отвергнут ею...
Пред светской этою затеей
Он отступить бы должен был,
Но чувство, поздно пробуждённо,
Так жгло, палило исступлённо,
Что разум начисто забыл.
И наш страдалец, наш герой
Был сломлен страстью роковой.

Между тем в доме генерала N. происходили свои перемены. Татьяна после того памятного объяснения с Онегиным слегла с горячкой. Муж её, человек добрый, но ограниченный, не понимал причины болезни супруги и приписывал её весенним миазмам.

— Душа моя, — говорил он, сидя у её постели, — доктор уверяет, что тебе нужен свежий воздух. Может быть, нам уехать в деревню?

Татьяна смотрела на него воспалёнными глазами и молчала. Деревня! То самое место, где она впервые увидела Онегина, где писала ему то безумное письмо, где была отвергнута с холодной учтивостью...

— Как хочешь, мой друг, — прошептала она наконец. — Как ты решишь, так и будет.

XLIV.

Они уехали в конце апреля,
Когда дороги просыхали,
И журавли, весну предверя,
Над полем тихим пролетали.
Имение было небольшое,
Но славное, почти родное —
Всего верстах в пятнадцати
От мест, где Тане довелось расти.
Она узнала эти нивы,
Леса, ручьи и небеса...
И дрогнули её глаза,
И слёзы, тихие как ивы,
Скатились на бледную щеку:
Здесь всё напоминало ей тоску.

Генерал, однако же, был доволен переездом. Он обходил свои владения с видом истинного помещика, интересовался урожаем, беседовал с крестьянами и даже затеял строить новую мельницу. Татьяна оставалась в доме одна, предаваясь чтению и размышлениям.

Однажды вечером, когда закат окрасил небо в багровые тона, а из сада доносился запах сирени, она вышла на террасу и замерла. Вдалеке, по дороге, ведущей к усадьбе, двигалась одинокая фигура верхом на коне.

Сердце Татьяны болезненно сжалось. Она узнала бы эту посадку, этот силуэт из тысячи. Это был он — Онегин.

XLV.

Что делать ей? Бежать? Укрыться?
Иль гордо встретить визит сей?
Душа металась, словно птица,
Попавшая в ловушку к ней...
Но Таня — мы её узнали —
Была не из пугливых далей.
Она осталась на крыльце,
Со спокойствием на бледном лице,
Хоть сердце билось — о, как билось! —
И руки чуть дрожали всё ж.
Но внешне — холодна, как нож,
Она стояла. Сколько силы
Таилось в этой тишине!
Онегин ближе... Страшно мне.

Он приблизился и спешился. Некоторое время они молча смотрели друг на друга — два человека, разделённые годами непонимания, гордости и страха.

— Евгений Васильевич, — наконец произнесла Татьяна ровным голосом, — какими судьбами?

— Я... — Онегин замялся. Всё красноречие, которым он славился в петербургских салонах, покинуло его. — Я узнал, что вы нездоровы. Простите мою дерзость, но я не мог не приехать.

— Как видите, я вполне здорова.

— Да... вижу... — он не мог оторвать от неё глаз. В простом домашнем платье, с волосами, небрежно собранными на затылке, она казалась ему прекраснее, чем когда-либо.

— Мой муж будет рад вашему визиту, — продолжала Татьяна тем же ровным тоном. — Он скоро вернётся с объезда полей. Не угодно ли войти?

XLVI.

Они вошли. Гостиная была
Обставлена просто, без претензий:
Диван, комод, и у стола
Портрет — какой-то древний гений
Семейства мужнина — глядел
Со стен, и Пушкин бы воспел
Сей быт помещичий, уютный,
Где дни текут неторопливо, смутно,
Где утром — чай, а вечером — вино,
Где разговоры о посеве,
О ценах, видах, урожае, хлебе...
Для Тани это всё равно
Казалось тюрьмой, хоть и златой.
Она смирилась с сей судьбой.

— Присядьте, — сказала она, указывая на кресло. — Я прикажу подать чаю.

— Татьяна... — голос Онегина дрогнул. — Татьяна Дмитриевна, позвольте мне сказать...

— Вы всё сказали тогда, в Петербурге. И я всё сказала. Нам более не о чем говорить.

— Но я должен! — он вскочил с места. — Вы не можете запретить мне... Эти недели, что прошли с нашей последней встречи, были для меня адом. Я не спал, не ел, я бродил по улицам как безумный...

— Это ваши чувства, Евгений Васильевич, не мои. Я не несу за них ответственности.

Он остановился, поражённый холодностью её тона.

— Неужели вы совсем не жалеете о том, что было? О том, что могло бы быть?

Татьяна медленно подняла на него глаза. В них было что-то такое, от чего Онегин похолодел.

— Жалею? — переспросила она. — Вы спрашиваете, жалею ли я? Каждый день, каждый час, каждую минуту моей жизни я думаю о том, что было бы, если бы вы тогда... Но нет. Нет. — Она поднялась. — Это бесполезно. Прошлого не вернуть.

XLVII.

Онегин пал к её ногам —
О, жест отчаянный и страстный!
— Бегите же со мной! Я вам
Отдам всё — сердце, жизнь! Несчастный,
Я знаю, я не стою вас,
Но умоляю в этот час:
Оставьте мужа, дом, всё это!
Я увезу вас — будь то в лето,
Иль в зиму — на край света, прочь
От этих правил, этой клетки!
Мы будем счастливы, поверьте,
Я вам клянусь! В любую ночь
Я буду рядом, ваш навек!
Простите глупый мой побег!

Татьяна смотрела на него сверху вниз. Сколько раз она представляла себе эту сцену! Сколько раз, девочкой, мечтала, что он придёт к ней вот так, упадёт на колени, будет молить о прощении... И вот это случилось. А она ничего не чувствовала. Ничего, кроме усталости и горькой иронии судьбы.

— Встаньте, Евгений Васильевич, — сказала она тихо. — Это недостойно вас.

— Мне всё равно, что достойно, а что нет! Я люблю вас!

— Вы любите призрак. Ту девочку, которая писала вам письма и сохла от неразделённой страсти. Её больше нет. Она умерла в тот день, когда вы прочли ей свою отповедь в саду.

— Нет! — он схватил её руку. — Я знаю, она жива! Я видел её глаза там, в Петербурге, когда вы говорили мне...

— Вы видели то, что хотели видеть.

XLVIII.

В сей миг раздался стук копыт —
Генерал вернулся с поля.
Онегин встал. Он был разбит,
Уничтожен злою долей.
Татьяна отняла ладонь
И прошептала: «Ну же, тронь
Себя рукой — ты жив покуда.
Я не судья тебе, не буду.
Но нам расстаться суждено
Вот здесь, сейчас и навсегда.
Забудь меня.» — «О, никогда!» —
«Забудь. Так будет всё равно.
А теперь ступай. Мой муж идёт.
Пускай тебя Господь спасёт.»

Онегин вышел через заднюю дверь, как вор, как трус. Он сел на коня и поскакал прочь, не разбирая дороги. Ветер бил ему в лицо, и он не знал, слёзы это или дождь струится по его щекам.

Татьяна осталась стоять посреди гостиной. Когда вошёл муж, бодрый и румяный от свежего воздуха, она улыбнулась ему — той улыбкой, которую научилась носить как маску.

— Ты бледна, душа моя, — заметил генерал. — Не переутомилась ли?

— Нет, мой друг. Просто задумалась о пустяках.

XLIX.

Читатель мой, на этом месте
Я оставляю их двоих:
Её — в тюрьме супружьей чести,
Его — в скитаниях пустых.
Что дальше было? Я не знаю.
Быть может, он, судьбу ругая,
Уехал в дальние края;
Быть может, пуля бытия
Пресекла дни его безрадостно...
А может, время излечило
Его больное сердце, смыло
Страдания — и он, как прежде, сладостно
Зевал в театрах, пил вино
И забывал её давно.

L.

А Таня? Таня продолжала
Свой путь по жизни, день за днём.
Она любила? Нет. Страдала?
Быть может. Но молчала о том.
И если иногда ночами
Она вставала, и слезами
Подушка тихо намокала, —
То кто об этом бы узнал?
Муж спал, ей снились сны былые,
И тень Онегина порой
Являлась ей — живой, живой! —
И губы жаркие, сухие
Шептали: «Таня, я люблю...»
Проснувшись, плакала в ночную мглу.

Так заканчиваю я мой труд,
Читатель милый, друг бесценный.
Пусть эти строки не умрут
В душе твоей, как дар смиренный.
Любовь — загадка, как ни крути,
И нет к ней правильного пути.
Онегин поздно полюбил,
А Таня рано позабыть решила...
Или не забыла? Кто ж их знает!
Душа людская — лабиринт,
Где даже сам Господь, как инок,
Порою путь свой потеряет.
Прощай, читатель! Будь здоров!
И помни: в жизни — меньше слов.

Князь Верейский увёз молодую жену в своё подмосковное имение в тот же вечер. Карета покачивалась на рытвинах, и Марья Кириловна сидела в углу, не шевелясь, точно неживая. Старый князь дремал напротив, и голова его в напудренном парике моталась из стороны в сторону при каждом толчке.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в церкви, когда она в последний раз посмотрела на дорогу, по которой мог бы приехать Дубровский, — и дорога была пуста.

Теперь всё было кончено. Она была княгиней Верейской.

Подмосковное имение встретило их тишиною и запустением. Дом был велик, но холоден; прислуга — стара и нелюбопытна. Князь Верейский, утомлённый дорогою, удалился в свои покои, а Марью Кириловну горничная проводила в спальню с высокими потолками и тяжёлыми зелёными шторами, за которыми, казалось, навсегда застыла ночь.

Она легла, не раздеваясь, и долго лежала без сна, глядя в темноту. Где-то далеко выла собака. Ветер шумел в старых липах. Из всех звуков мира до неё доходили теперь только эти два — вой и шум, — и она подумала, что так, вероятно, будет всегда.

***

Прошёл месяц, другой, третий. Жизнь в имении Верейского текла однообразно и тихо, как вода в заросшем пруду. Князь был стар и болен; по утрам он сидел в кресле у окна, закутанный в шаль, и читал французские газеты, которые приходили с опозданием в три недели. После обеда он спал. По вечерам играл в карты с приживалом Антоном Пафнутьичем, который был столь же стар и столь же бесполезен, как и сам князь.

Марья Кириловна была предоставлена самой себе. Она гуляла по саду, читала, играла на клавикордах. Князь не требовал от неё ничего, кроме присутствия за обедом, и даже за обедом почти не говорил с нею, обращая свои замечания к Антону Пафнутьичу, который на всё отвечал: «Точно так-с, ваше сиятельство».

Иногда по ночам ей снился Дубровский. Он являлся ей не разбойником — не с пистолетами и не верхом, — а таким, каким был в первый раз: молодым учителем-французом с тёмными глазами и тихим голосом. Он стоял у доски и объяснял что-то, а она не слышала слов, только смотрела на его руки, и сердце у неё стучало так громко, что она боялась — он услышит.

Просыпаясь, она долго не могла понять, где она, и когда понимала — не плакала, только закрывала глаза и старалась вернуться в сон. Но сон не возвращался.

***

В начале октября до имения дошли слухи, что разбойничья шайка Дубровского рассеяна, а сам он скрылся за границу. Марья Кириловна узнала об этом от горничной Палашки, которая услышала от кучера, который слышал на постоялом дворе.

— Говорят, барыня, во Францию уехал, — шептала Палашка, расчёсывая ей волосы. — Или в Швейцарию. Там, говорят, горы такие, что на них снег лежит даже летом.

Марья Кириловна ничего не ответила. Только рука её, лежавшая на столе, чуть дрогнула.

В ту же ночь она впервые за долгое время написала письмо. Адресовано оно было няне, в Кистенёвку, — единственному человеку из прежней жизни, с которым она ещё имела связь. Но в письме не было ни слова о Дубровском. Она писала о погоде, о саде, о том, что в имении Верейского хорошие яблони. Она писала о пустяках, потому что о главном писать было нельзя.

***

Перемена случилась в ноябре.

Князь Верейский, простудившись на охоте, слёг и больше уже не встал. Доктор, вызванный из Москвы, осмотрел больного и сказал Марье Кириловне, отведя её в сторону:

— Княгиня, я не стану вас обманывать. Князю осталось недолго. Лёгкие его в самом дурном состоянии.

Марья Кириловна выслушала это спокойно. Она не желала князю смерти, но и жизни его не желала — она вообще ничего уже не желала, кроме, может быть, тишины.

Князь умер в декабре, тихо, ночью, не разбудив никого. Утром камердинер нашёл его в постели, уже холодного, с раскрытой книгою на груди. Это был томик Вольтера.

Марья Кириловна стала вдовою на двадцатом году жизни.

Наследство было значительное: имение подмосковное, дом в Петербурге, деньги в ломбарде. Но всё это не занимало её. Она осталась в имении, отказалась от света и жила так тихо, что соседи почти забыли о её существовании.

Так прошёл год.

***

В сентябре следующего года Марья Кириловна получила письмо.

Оно пришло из Парижа, без обратного адреса, написанное по-французски мелким, твёрдым почерком. Она развернула его и прочла:

«Я знаю, что не имею права писать Вам. Вы дали слово, и Вы его сдержали, — это я виноват, что опоздал. Но я должен сказать Вам одно: я жив, и я помню каждый день, каждый час, проведённый подле Вас. Если эти строки причинят Вам боль — простите и забудьте. Если же нет — не отвечайте, но знайте, что в Париже, на улице Риволи, в доме под номером сорок семь, живёт человек, который думает о Вас каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, закрывая глаза. В.Д.»

Марья Кириловна прочла письмо, сложила его, положила в шкатулку и заперла на ключ. Потом села к окну и долго смотрела в сад, где жёлтые листья падали на дорожки.

Она не ответила.

Но через три дня она вызвала управляющего и объявила ему, что едет в Москву.

***

В Москве она провела зиму. Жила замкнуто, в свет не выезжала, принимала только старую тётку Анну Савишну и двух-трёх знакомых дам. Весной она объявила тётке, что намерена ехать за границу.

— За границу? — изумилась Анна Савишна. — Помилуй, душенька, зачем? Что тебе там делать?

— Я хочу видеть Италию, тётушка, — сказала Марья Кириловна.

— Италию! — Анна Савишна всплеснула руками. — Да что тебе Италия? Там жарко и воры.

Но Марья Кириловна была тверда, и в мае она уехала.

Она ехала в Италию, и путь её лежал через Париж.

В Париже она остановилась на три дня. Или на четыре. Или на неделю — она сама ещё не знала. Она поселилась в маленькой гостинице на левом берегу Сены и первые два дня не выходила из номера. На третий день она взяла фиакр и велела ехать на улицу Риволи.

Дом номер сорок семь оказался обыкновенным парижским домом с серым фасадом и узкими окнами. Марья Кириловна сидела в фиакре и смотрела на окна. Она не знала, на каком этаже он живёт. Она не знала, дома ли он. Она не знала, зачем приехала.

Она велела ехать назад.

На следующий день она снова поехала на улицу Риволи. И снова сидела в фиакре, и снова смотрела на окна. И снова уехала.

На третий день, когда фиакр в который раз остановился у дома номер сорок семь, дверь подъезда отворилась, и вышел человек.

Он был в тёмном сюртуке и шляпе. Он похудел. Волосы его были длиннее, чем она помнила. Но походка была та же — лёгкая, решительная, — и когда он обернулся, потому что уронил перчатку, она увидела его лицо и узнала бы его из тысячи.

Он поднял перчатку. Выпрямился. Посмотрел в сторону фиакра.

Их глаза встретились.

Фиакр тронулся. Марья Кириловна откинулась на подушки. Сердце её стучало так, как стучало когда-то, давно, в другой жизни, когда молодой учитель-француз стоял у доски и объяснял что-то, а она не слышала слов.

За спиной раздались быстрые шаги.

— Arrêtez! — крикнул кто-то. — Остановитесь!

И фиакр остановился.

Но что было дальше — о том история умалчивает, ибо жизнь человеческая не всегда укладывается в роман, а иные главы пишутся не чернилами, а тишиною.