Лента контента

Онегин долго стоял у окна, глядя на пустую улицу. Карета Татьяны давно скрылась за поворотом, но он всё ещё слышал шелест её платья, всё ещё чувствовал запах её духов — тот самый, деревенский, что помнил с юности, только теперь облагороженный столичной жизнью.

Он опустился в кресло и закрыл лицо руками. Впервые за много лет Евгений плакал — не от боли, не от обиды, а от того страшного, беспросветного одиночества, которое сам же и выбрал когда-то, насмехаясь над чувствами провинциальной барышни.

XLI.

Прошла неделя. Наш герой
Закрылся в комнатах угрюмых,
Не принимал друзей толпой,
Предавшись безотрадным думам.
Слуга, робея, приносил
Ему обед — Онегин стыл,
Не прикасаясь к яствам пышным.
Он сделался как будто лишним
В сём мире, полном суеты,
Где прежде царствовал беспечно,
Где дамы ждали бесконечно
Его надменной красоты.
Теперь же, жалкий и больной,
Он был раздавлен сам собой.

XLII.

Однажды утром, в час шестой,
Когда Петрополь пробуждался,
И бледный свет над Невой
Сквозь тучи робко пробивался,
Онегин, сбросив тяжкий сон,
Приподнялся и вышел он
На улицу, давно знакомую.
Брёл, не ища пути прямого,
Минуя мост, канал, собор...
Куда несли его, куда? —
Он сам не знал, но как всегда
Судьба вела незримый спор
С его измученной душой,
Ведя дорогой непростой.

Он очутился у ворот знакомого особняка. Сердце дрогнуло: это был дом Татьяны и её мужа, старого генерала. Евгений замер, не смея ни войти, ни уйти. В окне второго этажа мелькнула тень — или ему показалось?

— Барин, — раздался голос за спиной, — вам нездоровится?

Онегин обернулся. Перед ним стоял старый дворник с метлой, глядя с тем простодушным участием, которое свойственно лишь людям из народа.

— Нет, братец, — ответил Евгений, — просто задумался.

— А вы бы шли домой, барин. Нынче сыро, простудиться недолго.

Онегин кивнул и побрёл прочь, но ноги его будто налились свинцом. Каждый шаг давался с трудом, словно сама земля не хотела отпускать его от этого дома, от этих окон, за которыми жила та, которую он потерял навсегда.

XLIII.

Читатель, я не утаю:
Онегин был тогда не в духе.
Он потерял свою семью
(Точней — мечту о ней), и слухи
Уже ползли по всем домам,
Что он преследует мадам,
Что он влюблён, отвергнут ею...
Пред светской этою затеей
Он отступить бы должен был,
Но чувство, поздно пробуждённо,
Так жгло, палило исступлённо,
Что разум начисто забыл.
И наш страдалец, наш герой
Был сломлен страстью роковой.

Между тем в доме генерала N. происходили свои перемены. Татьяна после того памятного объяснения с Онегиным слегла с горячкой. Муж её, человек добрый, но ограниченный, не понимал причины болезни супруги и приписывал её весенним миазмам.

— Душа моя, — говорил он, сидя у её постели, — доктор уверяет, что тебе нужен свежий воздух. Может быть, нам уехать в деревню?

Татьяна смотрела на него воспалёнными глазами и молчала. Деревня! То самое место, где она впервые увидела Онегина, где писала ему то безумное письмо, где была отвергнута с холодной учтивостью...

— Как хочешь, мой друг, — прошептала она наконец. — Как ты решишь, так и будет.

XLIV.

Они уехали в конце апреля,
Когда дороги просыхали,
И журавли, весну предверя,
Над полем тихим пролетали.
Имение было небольшое,
Но славное, почти родное —
Всего верстах в пятнадцати
От мест, где Тане довелось расти.
Она узнала эти нивы,
Леса, ручьи и небеса...
И дрогнули её глаза,
И слёзы, тихие как ивы,
Скатились на бледную щеку:
Здесь всё напоминало ей тоску.

Генерал, однако же, был доволен переездом. Он обходил свои владения с видом истинного помещика, интересовался урожаем, беседовал с крестьянами и даже затеял строить новую мельницу. Татьяна оставалась в доме одна, предаваясь чтению и размышлениям.

Однажды вечером, когда закат окрасил небо в багровые тона, а из сада доносился запах сирени, она вышла на террасу и замерла. Вдалеке, по дороге, ведущей к усадьбе, двигалась одинокая фигура верхом на коне.

Сердце Татьяны болезненно сжалось. Она узнала бы эту посадку, этот силуэт из тысячи. Это был он — Онегин.

XLV.

Что делать ей? Бежать? Укрыться?
Иль гордо встретить визит сей?
Душа металась, словно птица,
Попавшая в ловушку к ней...
Но Таня — мы её узнали —
Была не из пугливых далей.
Она осталась на крыльце,
Со спокойствием на бледном лице,
Хоть сердце билось — о, как билось! —
И руки чуть дрожали всё ж.
Но внешне — холодна, как нож,
Она стояла. Сколько силы
Таилось в этой тишине!
Онегин ближе... Страшно мне.

Он приблизился и спешился. Некоторое время они молча смотрели друг на друга — два человека, разделённые годами непонимания, гордости и страха.

— Евгений Васильевич, — наконец произнесла Татьяна ровным голосом, — какими судьбами?

— Я... — Онегин замялся. Всё красноречие, которым он славился в петербургских салонах, покинуло его. — Я узнал, что вы нездоровы. Простите мою дерзость, но я не мог не приехать.

— Как видите, я вполне здорова.

— Да... вижу... — он не мог оторвать от неё глаз. В простом домашнем платье, с волосами, небрежно собранными на затылке, она казалась ему прекраснее, чем когда-либо.

— Мой муж будет рад вашему визиту, — продолжала Татьяна тем же ровным тоном. — Он скоро вернётся с объезда полей. Не угодно ли войти?

XLVI.

Они вошли. Гостиная была
Обставлена просто, без претензий:
Диван, комод, и у стола
Портрет — какой-то древний гений
Семейства мужнина — глядел
Со стен, и Пушкин бы воспел
Сей быт помещичий, уютный,
Где дни текут неторопливо, смутно,
Где утром — чай, а вечером — вино,
Где разговоры о посеве,
О ценах, видах, урожае, хлебе...
Для Тани это всё равно
Казалось тюрьмой, хоть и златой.
Она смирилась с сей судьбой.

— Присядьте, — сказала она, указывая на кресло. — Я прикажу подать чаю.

— Татьяна... — голос Онегина дрогнул. — Татьяна Дмитриевна, позвольте мне сказать...

— Вы всё сказали тогда, в Петербурге. И я всё сказала. Нам более не о чем говорить.

— Но я должен! — он вскочил с места. — Вы не можете запретить мне... Эти недели, что прошли с нашей последней встречи, были для меня адом. Я не спал, не ел, я бродил по улицам как безумный...

— Это ваши чувства, Евгений Васильевич, не мои. Я не несу за них ответственности.

Он остановился, поражённый холодностью её тона.

— Неужели вы совсем не жалеете о том, что было? О том, что могло бы быть?

Татьяна медленно подняла на него глаза. В них было что-то такое, от чего Онегин похолодел.

— Жалею? — переспросила она. — Вы спрашиваете, жалею ли я? Каждый день, каждый час, каждую минуту моей жизни я думаю о том, что было бы, если бы вы тогда... Но нет. Нет. — Она поднялась. — Это бесполезно. Прошлого не вернуть.

XLVII.

Онегин пал к её ногам —
О, жест отчаянный и страстный!
— Бегите же со мной! Я вам
Отдам всё — сердце, жизнь! Несчастный,
Я знаю, я не стою вас,
Но умоляю в этот час:
Оставьте мужа, дом, всё это!
Я увезу вас — будь то в лето,
Иль в зиму — на край света, прочь
От этих правил, этой клетки!
Мы будем счастливы, поверьте,
Я вам клянусь! В любую ночь
Я буду рядом, ваш навек!
Простите глупый мой побег!

Татьяна смотрела на него сверху вниз. Сколько раз она представляла себе эту сцену! Сколько раз, девочкой, мечтала, что он придёт к ней вот так, упадёт на колени, будет молить о прощении... И вот это случилось. А она ничего не чувствовала. Ничего, кроме усталости и горькой иронии судьбы.

— Встаньте, Евгений Васильевич, — сказала она тихо. — Это недостойно вас.

— Мне всё равно, что достойно, а что нет! Я люблю вас!

— Вы любите призрак. Ту девочку, которая писала вам письма и сохла от неразделённой страсти. Её больше нет. Она умерла в тот день, когда вы прочли ей свою отповедь в саду.

— Нет! — он схватил её руку. — Я знаю, она жива! Я видел её глаза там, в Петербурге, когда вы говорили мне...

— Вы видели то, что хотели видеть.

XLVIII.

В сей миг раздался стук копыт —
Генерал вернулся с поля.
Онегин встал. Он был разбит,
Уничтожен злою долей.
Татьяна отняла ладонь
И прошептала: «Ну же, тронь
Себя рукой — ты жив покуда.
Я не судья тебе, не буду.
Но нам расстаться суждено
Вот здесь, сейчас и навсегда.
Забудь меня.» — «О, никогда!» —
«Забудь. Так будет всё равно.
А теперь ступай. Мой муж идёт.
Пускай тебя Господь спасёт.»

Онегин вышел через заднюю дверь, как вор, как трус. Он сел на коня и поскакал прочь, не разбирая дороги. Ветер бил ему в лицо, и он не знал, слёзы это или дождь струится по его щекам.

Татьяна осталась стоять посреди гостиной. Когда вошёл муж, бодрый и румяный от свежего воздуха, она улыбнулась ему — той улыбкой, которую научилась носить как маску.

— Ты бледна, душа моя, — заметил генерал. — Не переутомилась ли?

— Нет, мой друг. Просто задумалась о пустяках.

XLIX.

Читатель мой, на этом месте
Я оставляю их двоих:
Её — в тюрьме супружьей чести,
Его — в скитаниях пустых.
Что дальше было? Я не знаю.
Быть может, он, судьбу ругая,
Уехал в дальние края;
Быть может, пуля бытия
Пресекла дни его безрадостно...
А может, время излечило
Его больное сердце, смыло
Страдания — и он, как прежде, сладостно
Зевал в театрах, пил вино
И забывал её давно.

L.

А Таня? Таня продолжала
Свой путь по жизни, день за днём.
Она любила? Нет. Страдала?
Быть может. Но молчала о том.
И если иногда ночами
Она вставала, и слезами
Подушка тихо намокала, —
То кто об этом бы узнал?
Муж спал, ей снились сны былые,
И тень Онегина порой
Являлась ей — живой, живой! —
И губы жаркие, сухие
Шептали: «Таня, я люблю...»
Проснувшись, плакала в ночную мглу.

Так заканчиваю я мой труд,
Читатель милый, друг бесценный.
Пусть эти строки не умрут
В душе твоей, как дар смиренный.
Любовь — загадка, как ни крути,
И нет к ней правильного пути.
Онегин поздно полюбил,
А Таня рано позабыть решила...
Или не забыла? Кто ж их знает!
Душа людская — лабиринт,
Где даже сам Господь, как инок,
Порою путь свой потеряет.
Прощай, читатель! Будь здоров!
И помни: в жизни — меньше слов.

I.
Прошло три года. Наш Евгений,
Скиталец вечный, как всегда,
Искал забвенья, впечатлений
В краях, где плещется вода
Адриатических каналов,
Где тень венецианских залов
Хранит любовников следы...
Но всё напрасно! Все труды
Его души, его скитаний
Не утоляли жгучий яд —
Тот самый нежный, грустный взгляд
Преследовал без оправданий.
Татьяна... Боже, как она
Одна ему теперь нужна!

II.
Он видел Рим, он видел Вену,
Он посетил Париж опять,
Он думал: «Я найду замену
Той, что не мог я удержать».
Но все красавицы казались
Ему пустыми, все смеялись
Не так, не с тем огнём в очах...
И в самых пламенных страстях,
В объятьях самых страстных женщин
Он видел лишь её черты,
Её печальные мечты,
Её отказ — простой и вечный.
И каждый раз, в рассветный час,
Один шептал: «Она не с нас...»

III.
Однажды в Риме, у фонтана
(Тревиньо? Кажется, он звался так),
Он встретил земляка — гусара,
Который был ему не враг.
Тот рассказал (какое диво!),
Что князь скончался терпеливо,
Оставив молодой вдове
Именья в Тверской стороне,
Что Таня — так её он звал —
Теперь живёт в своём имении,
Почти в монашеском затмении,
И что никто её не знал
С тех пор, как три зимы назад
Она покинула Петроград.

IV.
Онегин слушал, сердце билось
Так сильно, что мешало жить.
«Свободна! Боже, неужели
Мне суждено ещё любить?»
Он бросил Рим, он бросил всё,
Что было мило и своё,
И полетел на север дикий,
Где снег, морозы, ветер дикий,
Где ждёт (он верил!) счастья луч —
Та, что когда-то, в день разлуки,
Сказала, опустивши руки:
«Но я другому отдана,
И буду век ему верна».

V.
Зима. Дорога. Тройка мчится.
Онегин смотрит в белый свет.
Ему не спится, не лежится,
Ему покоя больше нет.
Он вспоминает всё, что было:
Как Таня робко полюбила,
Как он, гордец, её отверг,
Как после — словно злой фейерверк —
Она явилась в новом блеске,
Княгиней, недоступной всем...
И он, забыв про стыд и тем,
Писал ей письма в адской фреске
Отчаянья... Но поздно, да —
Она ушла, ушла туда.

VI.
И вот — имение. Ворота.
Знакомый сад, знакомый пруд.
Онегин вспомнил: «Здесь когда-то
Мы с Ленским проезжали тут...»
Ах, Ленский! Бедный друг убитый!
Как много было позабыто
В погоне за пустой мечтой!
Теперь стоит он, как чужой,
У дома, где она живёт,
И не решается войти —
Боится снова не найти
Слов, что спасут, слов, что поймёт
Она, простившая давно,
Но не сказавшая «дано».

VII.
Вошёл. Прислуга доложила.
Татьяна вышла — постарев,
Но та же стать, та же сила
Во взгляде, выдержавшем гнев
Судьбы, потерь и одиночества.
Она смотрела без пророчества,
Без удивленья, без вражды.
«Евгений... Вы? После воды
Трёх лет молчанья — вы явились?
Что вам сказать? Чего вы ждёте?
Вы снова в прежней позолоте
Несбывшихся мечт, что вам снились...»
Он молча встал на колено там:
«Простите... Я приехал к вам».

VIII.
Она молчала. Долго, долго.
Потом сказала тихо: «Встань.
Ты что же — хочешь снова долга?
Опять игра? Опять гортань
Сжимает ложь? Я — не княгиня,
Теперь свободна, как богиня,
От уз, которые тогда
Меня держали. Да, вдова.
И что с того? Ты думал — сразу
Я брошусь в твой холодный плен?
Мой друг, ты всё ещё не член
Того собранья, где ни разу
Не лгут себе и не предают —
Там только любящие живут».

IX.
Онегин встал. Лицо бескровно.
«Татьяна, знаю — я грешил.
Я жил неправильно, бесспорно,
Я никогда не дорожил
Тем, что судьба мне посылала.
Но посмотри — жизнь наказала
Меня жесточе, чем могла:
Я пуст. Душа моя мертва
Без твоего прикосновенья.
Я не прошу любви сейчас —
Я лишь прошу: не гони с глаз,
Позволь мне быть твоей вселенной
Хоть тенью, слугою, рабом...
А там — посмотрим, что потом».

X.
Она смотрела — без упрёка,
Без жалости, но и без зла.
Потом сказала: «Как далёко
Ты от меня, Онегин, был.
Теперь — так близко... Странно это.
Я ждала много-много лета,
Чтоб услышать эти слова.
Но я другая — голова
Моя теперь мудрее сердца.
Я не скажу тебе «люблю»
И не скажу, что не терплю.
Скажу одно: открыта дверца
В мой дом для разговоров. Жди.
И приходи. И уходи».

XI.
Он приходил. Они сидели
У камелька в холодный час,
О книгах, о мечтах, о деле
Вели неспешный, тихий сказ.
Он не касался её руки,
Не говорил слова тоски,
Лишь слушал, слушал, как она
Читает Данте у окна,
Как рассуждает о Руссо,
Как вспоминает детство в поле,
Где было вольно ей на воле,
Где жизнь текла ещё легко...
И постепенно, день за днём,
Они сживались в доме том.

XII.
Прошла зима. Настала младость
Весенних дней, весенних вод.
Татьяна вышла — и вдруг радость
Озарила её, как восход.
Онегин ждал её у сада,
Держа букет — простой награда
Тому, кто ждал так много дней.
«Татьяна, — тихо молвил ей, —
Я не прошу ответа сразу.
Но если сердце говорит
Хоть что-нибудь, что не болит,
Скажи мне слово — не отказу,
А просто — веры. Просто — да.
И я останусь навсегда».

XIII.
Она взяла его букет.
Молчала долго, очень долго.
Потом сказала: «Нет. Нет, нет —
Не думай, что ответ сей — кольца
Отказа. Нет — не означает
Того, что сердце отвергает.
Оно сказать не может «да»
Так быстро. Слышишь? Никогда
Не торопи того, кто ранен.
Но если ты готов ждать —
Жди. Я попробую понять,
Что голос чувства — не обманен,
Что ты — не призрак прежних дней,
А человек. Живой. Моей...»

XIV.
Он ждал. Проходили недели.
Сменялись месяцы, года.
Они друг другу песни пели,
Гуляли вместе у пруда.
Он изменился — стал добрее,
Стал проще, тише и мудрее.
Она — раскрылась, как цветок,
Что долго ждал весенний срок.
И в день, когда упали листья
Второй осенней чередой,
Она сказала: «Милый мой,
Я верю — ты отбросил лживость.
Я верю — ты другой теперь.
Я открываю сердца дверь».

XV.
И он вошёл — не победитель,
Не тот надменный гордый франт,
А тихий странник, поздний житель
Страны, где каждый эмигрант
Из прошлой жизни, из ошибок,
Из неудач и злых улыбок.
Он стал её — она его.
Не нужно больше ничего —
Ни Рима, ни Парижа, ни столицы.
Здесь, в глуши, в тиши полей,
Среди берёз и тополей,
Они нашли — как две жар-птицы —
Друг друга. После стольких лет.
И это — счастья истинный билет.

* * *

Так кончу я роман, который
Пушкин оставил на века.
Он не дописал — были споры,
Или устала вдруг рука.
Но мы, читатели, мечтали
Узнать: неужто не настали
Для них счастливые года?
Неужто «нет» — и навсегда?
Я верю — нет. Я верю в чудо.
Я верю в то, что даже тот,
Кто долго шёл наоборот,
Найдёт свой путь — и будет рудой
Любви, что плавится в груди.
Всё впереди. Всё впереди.