Лента контента

Полночь в семнадцатом нумере: Продолжение «Пиковой дамы»

I

Прошло два года. Петербург забыл о Германне — так же быстро, как забывает о всяком, кто выбывает из его блестящей, безжалостной карусели. Правда, за карточными столами ещё иногда вспоминали странную историю инженерного офицера, проигравшего рассудок вместе с состоянием, и кто-нибудь из молодых непременно замечал, что это отличный сюжет для повести. Но затем разливали шампанское, сдавали новые карты, и Германн снова растворялся в петербургском тумане.

В Обуховской больнице его перевели из семнадцатого нумера в двадцать третий — нумер поменьше, похуже, подальше от окна. Доктора давно оставили попытки его лечить. Германн по-прежнему не отвечал ни на какие вопросы, бормотал свою вечную формулу и, казалось, не замечал ни смены времён года, ни лиц, мелькавших перед ним.

Однако смотритель больницы, старый финн по фамилии Гранберг, клялся, что по ночам Германн меняется. Что он встаёт с кровати, подходит к стене и водит по ней пальцем, словно чертит карточные масти. Что иногда он смеётся — тихо, страшно, как человек, которому открылась шутка, слишком жестокая для живых.

— Он разговаривает с кем-то, — говорил Гранберг ночному сторожу, и тот крестился.

II

Ротмистр Томский, давно женатый на княжне Полине и давно растративший половину её приданого, зашёл однажды в клуб на Морской. Там он встретил молодого офицера по фамилии Нарумов — того самого, за чьим столом два года назад была рассказана история о трёх картах графини.

— А знаешь ли ты, — сказал Нарумов, наливая вино, — что твоего Германна навещает некая дама? Каждый четверг, в сумерки. Приезжает в закрытой карете, лица не кажет. Платит смотрителю золотом.

Томский побледнел.

— Откуда тебе это известно?

— Мой кузен — полковой лекарь. Он бывает в Обуховской. Он видел эту карету. И слышал, что после её визитов Германн делается тих и молчит целый день — даже формулу свою не бормочет.

Томский допил вино и ничего не сказал. Но в карете, по дороге домой, он долго глядел в окно на заснеженные улицы, и мысли его были нерадостны.

Он знал — или, вернее, подозревал, — кто эта дама. И это знание жгло его, как карта, помеченная ногтем шулера.

III

Лизавета Ивановна — теперь она носила фамилию мужа, Реутова, — действительно бывала в Обуховской больнице. Но не каждый четверг, а каждую среду; Нарумов ошибся на один день, что простительно человеку, путающему масти в вольтах.

Она садилась на стул возле кровати Германна и молчала. Иногда она приносила горячий бульон, который он не ел. Иногда — чистые рубашки. Сиделка, получавшая от неё рубль серебром за молчание, деликатно уходила в коридор.

Зачем она ходила? Лизавета Ивановна сама не могла бы ответить на этот вопрос с полной ясностью. Она жила хорошо — муж был добр, дом устроен, бедная родственница, которую она воспитывала, оказалась тиха и услужлива. И всё же что-то мучило её, что-то незавершённое, как страница, вырванная из книги на самом интересном месте.

Германн когда-то писал ей письма. Она помнила их наизусть. «Вы — ангел мой...» Это были чужие слова, переписанные из немецкого романа, — она узнала это потом. Но тогда, в тот вечер, когда она впервые впустила его через заднюю дверь и вела по тёмной лестнице мимо спальни графини, — тогда эти слова казались ей единственной правдой в мире, полном лжи и притворства.

Он обманул её. Он использовал её, чтобы добраться до старухи. Но обманутая женщина — не то же, что женщина, переставшая помнить.

IV

В один из мартовских вечеров, когда солнце уже село, но сумерки ещё не сгустились в темноту, Германн заговорил.

Лизавета Ивановна привычно сидела у его кровати. За окном каркали вороны. Германн лежал на спине, глядя в потолок, и губы его шевелились в обычной беззвучной литании: тройка, семёрка, туз...

И вдруг он повернул голову и посмотрел на неё. Глаза его — чёрные, блестящие — были совершенно ясны. Так мог бы смотреть человек, пробудившийся от долгого, тяжёлого сна.

— Лизавета Ивановна, — сказал он.

Она вздрогнула так, что едва не опрокинула стул.

— Вы... вы меня узнаёте?

— Я всегда вас знал, — сказал Германн. Голос его был хриплым от двух лет молчания, но речь — ясна и точна, как в прежние времена. — Я знаю, что вы приходите ко мне. Я слышу ваши шаги в коридоре. У вас лёгкий шаг, но левый каблук чуть стучит — он плохо прибит.

Лизавета Ивановна прижала руку к груди. Сердце её билось так, словно хотело проломить рёбра.

— Я должен сказать вам кое-что, — продолжал Германн. — Три карты. Тройка, семёрка, туз. Графиня не солгала. Карты были верны.

— Но вы проиграли...

— Я не проиграл. Я выиграл дважды — тройкой и семёркой. Но на третьей ставке вместо туза выпала дама. Пиковая дама. Она подмигнула мне, Лизавета Ивановна. Она подмигнула мне и усмехнулась. Это было лицо графини.

Лизавета Ивановна молчала. Она слышала эту историю прежде, от Томского, от других. Но из уст самого Германна она звучала иначе — не как анекдот, а как исповедь.

— Я понял потом, — сказал Германн, и голос его стал тише. — Здесь, в этих стенах, у меня было время понять. Секрет графини был настоящим. Три карты действуют. Но есть условие, о котором граф Сен-Жермен ей не сказал. Или сказал, да она забыла. Или помнила, да не передала мне.

— Какое условие?

Германн приподнялся на кровати. Лицо его, исхудалое, с запавшими щеками и нездоровым блеском в глазах, было страшно в полумраке палаты.

— Три карты открываются только тому, кто ничего не хочет для себя. Графиня в молодости проиграла не свои деньги — деньги мужа. Она играла не из жадности, а из отчаяния. И карты повиновались ей. Но когда я пришёл к ней — я хотел денег. Я хотел их для себя, для своей гордости, для своего холодного, немецкого расчёта. И дама пик — это было возмездие. Не за то, что я узнал секрет, а за то, зачем я его узнал.

Он откинулся на подушку. Глаза его стали мутнеть, как вода, в которую бросили горсть песка.

— Тройка... семёрка... — забормотал он. — Тройка...

— Германн! — позвала Лизавета Ивановна.

Но он уже не слышал. Краткое окно рассудка закрылось, и безумие снова затопило его, как прилив затапливает песчаную отмель.

V

Лизавета Ивановна вышла из больницы на мартовский ветер. Руки её дрожали. Она села в карету и велела ехать домой, но на полпути передумала:

— К Летнему саду.

Она ходила по аллеям, не замечая холода. Слова Германна звучали у неё в голове: «Три карты открываются тому, кто ничего не хочет для себя».

Она думала о старой графине — злой, капризной, ничтожной старухе, превратившей её юность в каторгу. И о молодой графине — красавице, которая однажды в Париже поставила на карту всё — и выиграла. Не для себя. Для мужа, которого, быть может, даже не любила, но за которого отвечала перед Богом и людьми.

«Странная мораль, — подумала Лизавета Ивановна, кутаясь в шаль. — Странная и жестокая. Как всё в этом городе».

Она вернулась домой, поцеловала мужа, проверила уроки воспитанницы и легла спать. Во сне ей приснились карты — они сыпались с потолка, как осенние листья, и на каждой было нарисовано лицо: графиня, Германн, она сама. Пиковая дама улыбалась.

Больше она в Обуховскую больницу не ездила.

VI

А Германн прожил ещё двенадцать лет. Он умер тихо, во сне, в апреле 18** года. Смотритель, заглянувший утром в двадцать третий нумер, нашёл его с улыбкой на лице — первой за все эти годы. Правая рука мертвеца была вытянута вперёд, и пальцы его были сложены так, словно он держал карту.

На столике у кровати лежал огрызок грифеля и клочок обёрточной бумаги. На бумаге было написано неровным, дрожащим почерком:

«Она простила».

Кого он имел в виду — графиню, Лизавету Ивановну или пиковую даму, — осталось неизвестным.

Впрочем, не исключено, что это были одно и то же лицо.

Германн сидел в Обуховской больнице уже третий месяц. Он не буйствовал, не метался по палате — нет, он был тих, как та самая пиковая дама, что глядела на него с карты в ту последнюю ночь. Только губы его шевелились беспрестанно, и кто приближался к нему, тот слышал одно и то же: «Тройка, семёрка, туз... тройка, семёрка, туз...»

Но однажды утром, в конце октября, когда петербургское небо висело над городом, как мокрая серая тряпка, Германн вдруг замолчал. Сиделка Аграфена, женщина крупная, привыкшая к безумцам, как иной привыкает к дождю, заметила это не сразу. Лишь когда тишина в палате сделалась совершенною и неестественною, она подошла к больному и увидела, что глаза его, прежде мутные и неподвижные, теперь блестели странным, осмысленным блеском.

— Который час? — спросил Германн голосом хриплым, но внятным.

Аграфена от неожиданности выронила чулок, который вязала.

— Батюшки-светы! Да вы никак в себя пришли?

— Который час? — повторил Германн с тою холодною настойчивостью, которая была некогда отличительною чертою его характера.

— Да десятый, барин, десятый час утра.

Германн медленно поднялся с постели, подошёл к окну и долго смотрел на серый больничный двор, где голые деревья стояли, как скелеты в анатомическом театре. Он молчал. Аграфена, не зная, что делать, побежала за доктором.

Доктор Мюллер, немец аккуратный и педантичный, явился через четверть часа. Он осмотрел Германна с тою обстоятельностью, с какою ювелир осматривает камень, подозреваемый в поддельности.

— Как вас зовут? — спросил доктор.

— Германн. Военный инженер.

— Какой нынче год?

— Тысяча восемьсот тридцать четвёртый, — отвечал Германн без запинки. — Или тридцать пятый. Я потерял счёт времени.

Доктор Мюллер покачал головою и сделал пометку в журнале. Случай был необыкновенный. Помешательство, казавшееся неизлечимым, прошло, как проходит лихорадка, — вдруг, без видимой причины.

— Скажите, — осторожно начал доктор, — помните ли вы обстоятельства, при которых...

— Помню всё, — перебил Германн. Он сел на кровать и сложил руки на коленях. Лицо его было бледно, худо, но спокойно. — Помню графиню. Помню три карты. Помню фараон у Чекалинского. Помню даму пик. Я проиграл. Я был безумен.

Он произнёс это так просто, как если бы рассказывал о вчерашнем обеде.

— И что же вы чувствуете теперь? — спросил доктор.

Германн задумался. В лице его ничего не переменилось, но глаза сузились, как у человека, который смотрит на яркий свет.

— Я чувствую, — сказал он наконец, — что я свободен.

* * *

Через две недели Германн был выписан из больницы. Денег у него не было вовсе: всё состояние, скопленное годами строжайшей бережливости, было проиграно в одну ночь. Мундир его потерял вид, бельё износилось. Он вышел на Литейный проспект в шинели, подбитой ветром, и остановился, не зная, куда идти.

Петербург был всё тот же. Нева несла свои тёмные воды к морю, ветер гнал мелкий дождь вдоль гранитных набережных, дворцы стояли, как стояли, и бронзовые кони на Аничковом мосту рвались из рук своих укротителей с тою же бесполезной яростью. Ничего не переменилось. Переменился только Германн.

Прежде, когда он был «Наполеоном» — как называл его Томский, — он ходил по этим улицам с чувством тайного превосходства. Он презирал расточительных офицеров, проигрывавших казённые деньги; он смотрел на свет, как полководец смотрит на карту, — холодно, расчётливо, примеряясь к слабостям человеческим. Теперь он шёл без цели и без плана, и это было ему вновь.

Ноги привели его на Канавку. Он узнал дом графини. Окна были темны; на фасаде появилась вывеска какой-то конторы. Старуха умерла — он убил её, — и дом перешёл к наследникам, а те, очевидно, не пожелали жить в нём. Германн стоял и смотрел на эти окна, и ни раскаяние, ни ужас, ни сожаление не шевельнулись в его душе. Он чувствовал только удивление: неужели он, Германн, человек расчёта и самообладания, мог поверить в тайну трёх карт? Мог войти ночью в спальню к восьмидесятилетней старухе? Мог довести её до смерти?

Он вспомнил Лизавету Ивановну. Бедная воспитанница, которую он обманул так жестоко, так бездушно, — где она теперь? Томский говорил когда-то, что она вышла за кого-то... Нет, это было после. Или до?

Германн поморщился. Три месяца безумия спутали время в его голове, как ветер спутывает нитки.

Он пошёл дальше. У Казанского собора нищий попросил милостыни. Германн машинально полез в карман и обнаружил, что у него нет ни копейки. Он прошёл мимо нищего, опустив голову.

К вечеру он добрался до казарм. Дежурный офицер, молодой поручик, которого Германн не знал, посмотрел на него с любопытством и некоторым страхом.

— Вы Германн? Тот самый?

— Я Германн, — отвечал тот. — Но не тот самый.

Поручик не понял, но доложил начальству. Германн был отставлен от службы ещё в период болезни, и в казармах его ничто более не удерживало. Ему выдали какие-то бумаги, какие-то вещи, оставшиеся в его прежней комнате, — несколько книг, бритвенный прибор, перчатки. Он забрал их и вышел.

На улице уже стемнело. Фонарщик зажигал масляные фонари; огоньки вспыхивали один за другим, как карты, открываемые на столе — тройка, семёрка... Германн тряхнул головой. Нет. Довольно.

* * *

Прошёл месяц. Германн поселился в меблированных комнатах на Мещанской улице — дешёвых, тёмных, пахнувших щами и сыростью. Он нашёл место конторщика у одного купца, торговавшего сукном. Работа была скучная и мелкая: переписывать счета, сводить расходы, проверять накладные. Прежний Германн счёл бы такое занятие унизительным. Новый Германн — тот, что вышел из Обуховской больницы, — делал это с аккуратностью, не испытывая ни удовольствия, ни отвращения.

Он жил уединённо. Он не играл в карты — не из страха, не из зарока, а просто потому, что карты утратили для него всякое значение. Он ходил на службу, обедал в трактире, читал по вечерам и ложился спать рано. По воскресеньям он гулял по Петербургу, и город открывался ему заново, как книга, которую читаешь во второй раз и находишь в ней то, чего не замечал прежде.

Однажды, в начале декабря, он встретил Томского. Князь ехал в санях по Невскому; увидев Германна, он велел кучеру остановиться.

— Германн! Вы ли это? — вскричал Томский, выпрыгивая из саней. — Мне говорили, что вы выздоровели, но я не верил!

Он схватил Германна за руки и с живостью оглядел его. Германн был бледен, похудел, но глаза его были ясны.

— Как видите, — отвечал Германн.

— Послушайте, — сказал Томский, понизив голос и принимая вид серьёзный, что было ему совсем не к лицу, — я должен вам сказать... Лизавета Ивановна... она вышла замуж. За очень хорошего человека. Она теперь... она счастлива, кажется.

— Я рад, — сказал Германн.

Томский посмотрел на него с удивлением. Он ожидал чего угодно — бешенства, равнодушия, цинической усмешки, — но не этого простого и, кажется, искреннего «я рад».

— А вы? — спросил Томский. — Как вы живёте? Что делаете? Позвольте, я помогу вам...

— Благодарю, — перебил Германн. — Я ни в чём не нуждаюсь.

Он поклонился и пошёл дальше. Томский остался на тротуаре и долго смотрел ему вслед, не понимая того, что видел. Германн, — скупец, честолюбец, человек с профилем Наполеона и душою Мефистофеля, — шёл по Невскому проспекту в потёртой шинели, шёл спокойно и ровно, как человек, которому некуда торопиться, потому что он уже пришёл.

* * *

Вечером того же дня Германн сидел в своей комнате на Мещанской. Свеча горела на столе, за окном свистел ветер. Германн не читал и не писал; он сидел неподвижно и думал.

Он думал о том, что вся его прежняя жизнь — годы расчётов, воздержания, тайных замыслов — была не жизнью, а подготовкой к жизни, и что подготовка эта привела его не к цели, а в сумасшедший дом. Он думал о графине, о её мёртвом лице, освещённом свечами, о том, как она кивнула ему из гроба. Он думал о трёх картах — тройке, семёрке, тузе, — которые обернулись тройкой, семёркой и пиковой дамой. Всё это было — и прошло. Осталась только тишина.

И в этой тишине Германн впервые в жизни почувствовал нечто странное: не покой, не смирение, но что-то похожее на благодарность. Он был жив. Он был свободен от безумия. Он был свободен от честолюбия. Он был свободен от трёх карт. Он был — никто, ничего, конторщик у купца на Мещанской, — и это было хорошо.

Свеча догорала. Тени ложились на стены длинными пальцами. Германн встал, задул свечу и лёг спать. Ему ничего не снилось.

А в Петербурге шёл снег — первый настоящий снег той зимы. Он ложился на гранитные набережные, на купола соборов, на бронзовых коней Аничкова моста, на крыши дворцов и на крыши трущоб, — ложился ровно и тихо, не различая ни чинов, ни сословий, ни тех, кто выиграл, ни тех, кто проиграл.

В Обуховской больнице, в палате для душевнобольных, Германн сидел на узкой койке и бормотал: «Тройка, семёрка, туз... тройка, семёрка, туз...» Он бормотал это уже третий месяц, и санитары, привыкшие к его бормотанию, не обращали на него внимания, как не обращают внимания на тиканье часов.

Но в один февральский вечер, когда за окнами больницы выла метель и свечи в коридоре мигали от сквозняка, что-то переменилось. Германн вдруг замолчал. Санитар Прохор, дремавший на стуле у двери, очнулся от непривычной тишины и с тревогой посмотрел на больного.

Германн сидел прямо, и глаза его — прежде мутные, бессмысленные — были ясны и остры, как в те дни, когда он ещё ходил по Петербургу и наводил ужас на игорные дома своей нечеловеческой расчётливостью.

— Я ошибся, — произнёс Германн отчётливо.

Прохор вздрогнул.

— Чего изволите? — спросил он по привычке.

— Я ошибся, — повторил Германн, и голос его звучал так ровно и разумно, что санитар даже привстал со стула. — Не туз. Четвёртая карта — не туз. Старуха сказала три карты. Три. Тройка, семёрка, и третья карта. Но не туз.

Он поднялся с койки и подошёл к зарешёченному окну. Метель за стеклом швыряла снег горстями, и фонарь на углу больничного двора раскачивался, как маятник.

— Она не назвала третью карту, — продолжал Германн, обращаясь то ли к санитару, то ли к самому себе. — Она назвала две. И условие. Жениться на Лизавете Ивановне. Я нарушил условие — и вместо выигрыша получил пиковую даму. Но карта — она где-то есть. Она существует. Её нужно лишь разгадать.

Прохор перекрестился и тихо вышел из палаты. Через четверть часа явился доктор Рейц, немец с круглым лицом и рыжими бакенбардами, который лечил Германна уже три месяца и давно потерял надежду на его выздоровление.

— Ну-с, что тут у нас? — сказал доктор Рейц, входя в палату с видом человека, готового к любым неожиданностям.

Германн стоял у окна и смотрел на доктора совершенно здоровыми глазами.

— Я желаю видеть Лизавету Ивановну, — сказал он.

Доктор Рейц остановился посреди палаты.

— Какую Лизавету Ивановну?

— Воспитанницу покойной графини. Теперь, кажется, она замужем. Но мне нужно её видеть. Это вопрос не чувства, а расчёта. Впрочем, вам это трудно будет понять.

Доктор Рейц сел на стул и долго смотрел на своего пациента. Потом достал из кармана блокнот и записал что-то карандашом.

— А что, — спросил он осторожно, — вы больше не думаете о картах?

— Я только о них и думаю, — ответил Германн. — Но теперь я думаю о них правильно.

***

Прошла неделя. Доктор Рейц, человек добросовестный и к тому же любопытный, навёл справки. Лизавета Ивановна действительно вышла замуж — за молодого чиновника из хорошей фамилии, некоего Полетаева, и жила теперь на Литейном проспекте, в собственном доме. Графиня перед смертью оставила ей небольшое наследство, и жила Лизавета Ивановна тихо и, по всей видимости, счастливо.

Доктор Рейц написал ей письмо, в котором осторожно сообщил, что бывший знакомый её, инженерный офицер Германн, находящийся на излечении, просит о свидании и что свидание это, по мнению доктора, могло бы благотворно повлиять на состояние больного.

Ответ пришёл через три дня. Лизавета Ивановна писала, что она готова приехать, но просит, чтобы при свидании непременно присутствовал доктор.

Она приехала в четверг, в два часа пополудни. Германн встретил её стоя. Он был бледен, худ, волосы его поседели, но в глазах горел тот же огонь, который она помнила по их коротким и страшным встречам в доме графини.

Лизавета Ивановна вошла, остановилась у порога и посмотрела на него. Она была уже не та робкая, забитая воспитанница, какой он её знал. Замужество и достаток придали ей ту уверенность, которой ей прежде недоставало. Но при виде Германна что-то в лице её дрогнуло.

— Вы хотели меня видеть, — сказала она, и голос её был ровен.

— Да, — ответил Германн. — Я хотел просить у вас прощения.

Этого Лизавета Ивановна не ожидала. Доктор Рейц, сидевший в углу с блокнотом, тоже поднял голову.

— Прощения? — переспросила она.

— Я обманул вас, — сказал Германн просто. — Я не любил вас. Я использовал вас, чтобы проникнуть к графине. Вы это знаете. Я хотел, чтобы вы услышали это от меня. Не в оправдание — оправдания нет. Но в объяснение: я был одержим. Три карты владели мной, как бес владеет грешником. Теперь одержимость прошла, а вина осталась.

Лизавета Ивановна молчала. Потом она села на стул, который предложил ей доктор, и долго смотрела на свои руки в перчатках.

— Я давно вас простила, — сказала она наконец. — Не из великодушия. А потому, что если бы не вы, я бы, может быть, до сих пор жила у графини и читала ей вслух романы. Вы разрушили мою жизнь, но из обломков получилась другая, лучшая. Странно, не правда ли?

Германн кивнул. Он хотел сказать ещё что-то, но промолчал. За окном метель стихла, и в палату вдруг заглянуло зимнее солнце — бледное, петербургское, — и легло полосой на каменный пол.

— Есть ещё одно, — сказал Германн. — Графиня... перед смертью... она говорила что-нибудь? О картах?

Лизавета Ивановна быстро взглянула на него, и в глазах её мелькнул испуг.

— Вы не изменились, — прошептала она.

— Нет, — ответил Германн и улыбнулся, и от этой улыбки доктору Рейцу стало не по себе. — Нет, я изменился. Я больше не хочу выиграть. Я хочу понять.

***

Лизавета Ивановна уехала и больше не возвращалась. Но Германн, казалось, выздоравливал. Он перестал бормотать, начал есть, читал книги, которые приносил ему доктор, и вёл с ним долгие беседы о математике и теории вероятностей. Доктор Рейц, писавший статью о помешательствах на почве азартных игр, находил эти беседы чрезвычайно полезными для своей работы.

Однажды вечером, в конце марта, когда уже пахло весной и с крыш капало, Германн попросил у доктора колоду карт.

— Зачем? — насторожился доктор.

— Я не собираюсь играть, — ответил Германн. — Я собираюсь считать.

Доктор, поколебавшись, принёс карты. Германн разложил их на койке и долго сидел над ними, неподвижный, как статуя, и только пальцы его медленно перебирали карту за картой.

Наутро санитар Прохор нашёл палату пустой. Окно было открыто, решётка — отогнута с нечеловеческой силой. На койке лежала единственная карта, перевёрнутая рубашкой вверх. Прохор, крестясь, перевернул её.

Это была дама пик. Но лицо на карте было не нарисованное — живое. Оно смотрело на Прохора и улыбалось, и санитар мог поклясться, что старуха ему подмигнула.

А Германна так и не нашли. Говорили, что его видели в игорных домах Баден-Бадена, что он объявился в Монте-Карло, что он стал сказочно богат и сказочно несчастен. Но всё это были слухи, и верить им не следовало. Одно лишь было достоверно: в Обуховской больнице, в палате, где он провёл четыре месяца, каждую ночь, ровно в полночь, раздавался стук — тихий, мерный, — как будто кто-то стучал костяшками пальцев по столу, отсчитывая: тройка, семёрка...

А третью карту так никто и не узнал.