Пиковая дама: Четвёртая карта Германна

В Обуховской больнице, в палате для душевнобольных, Германн сидел на узкой койке и бормотал: «Тройка, семёрка, туз... тройка, семёрка, туз...» Он бормотал это уже третий месяц, и санитары, привыкшие к его бормотанию, не обращали на него внимания, как не обращают внимания на тиканье часов.

Но в один февральский вечер, когда за окнами больницы выла метель и свечи в коридоре мигали от сквозняка, что-то переменилось. Германн вдруг замолчал. Санитар Прохор, дремавший на стуле у двери, очнулся от непривычной тишины и с тревогой посмотрел на больного.

Германн сидел прямо, и глаза его — прежде мутные, бессмысленные — были ясны и остры, как в те дни, когда он ещё ходил по Петербургу и наводил ужас на игорные дома своей нечеловеческой расчётливостью.

— Я ошибся, — произнёс Германн отчётливо.

Прохор вздрогнул.

— Чего изволите? — спросил он по привычке.

— Я ошибся, — повторил Германн, и голос его звучал так ровно и разумно, что санитар даже привстал со стула. — Не туз. Четвёртая карта — не туз. Старуха сказала три карты. Три. Тройка, семёрка, и третья карта. Но не туз.

Он поднялся с койки и подошёл к зарешёченному окну. Метель за стеклом швыряла снег горстями, и фонарь на углу больничного двора раскачивался, как маятник.

— Она не назвала третью карту, — продолжал Германн, обращаясь то ли к санитару, то ли к самому себе. — Она назвала две. И условие. Жениться на Лизавете Ивановне. Я нарушил условие — и вместо выигрыша получил пиковую даму. Но карта — она где-то есть. Она существует. Её нужно лишь разгадать.

Прохор перекрестился и тихо вышел из палаты. Через четверть часа явился доктор Рейц, немец с круглым лицом и рыжими бакенбардами, который лечил Германна уже три месяца и давно потерял надежду на его выздоровление.

— Ну-с, что тут у нас? — сказал доктор Рейц, входя в палату с видом человека, готового к любым неожиданностям.

Германн стоял у окна и смотрел на доктора совершенно здоровыми глазами.

— Я желаю видеть Лизавету Ивановну, — сказал он.

Доктор Рейц остановился посреди палаты.

— Какую Лизавету Ивановну?

— Воспитанницу покойной графини. Теперь, кажется, она замужем. Но мне нужно её видеть. Это вопрос не чувства, а расчёта. Впрочем, вам это трудно будет понять.

Доктор Рейц сел на стул и долго смотрел на своего пациента. Потом достал из кармана блокнот и записал что-то карандашом.

— А что, — спросил он осторожно, — вы больше не думаете о картах?

— Я только о них и думаю, — ответил Германн. — Но теперь я думаю о них правильно.

***

Прошла неделя. Доктор Рейц, человек добросовестный и к тому же любопытный, навёл справки. Лизавета Ивановна действительно вышла замуж — за молодого чиновника из хорошей фамилии, некоего Полетаева, и жила теперь на Литейном проспекте, в собственном доме. Графиня перед смертью оставила ей небольшое наследство, и жила Лизавета Ивановна тихо и, по всей видимости, счастливо.

Доктор Рейц написал ей письмо, в котором осторожно сообщил, что бывший знакомый её, инженерный офицер Германн, находящийся на излечении, просит о свидании и что свидание это, по мнению доктора, могло бы благотворно повлиять на состояние больного.

Ответ пришёл через три дня. Лизавета Ивановна писала, что она готова приехать, но просит, чтобы при свидании непременно присутствовал доктор.

Она приехала в четверг, в два часа пополудни. Германн встретил её стоя. Он был бледен, худ, волосы его поседели, но в глазах горел тот же огонь, который она помнила по их коротким и страшным встречам в доме графини.

Лизавета Ивановна вошла, остановилась у порога и посмотрела на него. Она была уже не та робкая, забитая воспитанница, какой он её знал. Замужество и достаток придали ей ту уверенность, которой ей прежде недоставало. Но при виде Германна что-то в лице её дрогнуло.

— Вы хотели меня видеть, — сказала она, и голос её был ровен.

— Да, — ответил Германн. — Я хотел просить у вас прощения.

Этого Лизавета Ивановна не ожидала. Доктор Рейц, сидевший в углу с блокнотом, тоже поднял голову.

— Прощения? — переспросила она.

— Я обманул вас, — сказал Германн просто. — Я не любил вас. Я использовал вас, чтобы проникнуть к графине. Вы это знаете. Я хотел, чтобы вы услышали это от меня. Не в оправдание — оправдания нет. Но в объяснение: я был одержим. Три карты владели мной, как бес владеет грешником. Теперь одержимость прошла, а вина осталась.

Лизавета Ивановна молчала. Потом она села на стул, который предложил ей доктор, и долго смотрела на свои руки в перчатках.

— Я давно вас простила, — сказала она наконец. — Не из великодушия. А потому, что если бы не вы, я бы, может быть, до сих пор жила у графини и читала ей вслух романы. Вы разрушили мою жизнь, но из обломков получилась другая, лучшая. Странно, не правда ли?

Германн кивнул. Он хотел сказать ещё что-то, но промолчал. За окном метель стихла, и в палату вдруг заглянуло зимнее солнце — бледное, петербургское, — и легло полосой на каменный пол.

— Есть ещё одно, — сказал Германн. — Графиня... перед смертью... она говорила что-нибудь? О картах?

Лизавета Ивановна быстро взглянула на него, и в глазах её мелькнул испуг.

— Вы не изменились, — прошептала она.

— Нет, — ответил Германн и улыбнулся, и от этой улыбки доктору Рейцу стало не по себе. — Нет, я изменился. Я больше не хочу выиграть. Я хочу понять.

***

Лизавета Ивановна уехала и больше не возвращалась. Но Германн, казалось, выздоравливал. Он перестал бормотать, начал есть, читал книги, которые приносил ему доктор, и вёл с ним долгие беседы о математике и теории вероятностей. Доктор Рейц, писавший статью о помешательствах на почве азартных игр, находил эти беседы чрезвычайно полезными для своей работы.

Однажды вечером, в конце марта, когда уже пахло весной и с крыш капало, Германн попросил у доктора колоду карт.

— Зачем? — насторожился доктор.

— Я не собираюсь играть, — ответил Германн. — Я собираюсь считать.

Доктор, поколебавшись, принёс карты. Германн разложил их на койке и долго сидел над ними, неподвижный, как статуя, и только пальцы его медленно перебирали карту за картой.

Наутро санитар Прохор нашёл палату пустой. Окно было открыто, решётка — отогнута с нечеловеческой силой. На койке лежала единственная карта, перевёрнутая рубашкой вверх. Прохор, крестясь, перевернул её.

Это была дама пик. Но лицо на карте было не нарисованное — живое. Оно смотрело на Прохора и улыбалось, и санитар мог поклясться, что старуха ему подмигнула.

А Германна так и не нашли. Говорили, что его видели в игорных домах Баден-Бадена, что он объявился в Монте-Карло, что он стал сказочно богат и сказочно несчастен. Но всё это были слухи, и верить им не следовало. Одно лишь было достоверно: в Обуховской больнице, в палате, где он провёл четыре месяца, каждую ночь, ровно в полночь, раздавался стук — тихий, мерный, — как будто кто-то стучал костяшками пальцев по столу, отсчитывая: тройка, семёрка...

А третью карту так никто и не узнал.