Лента контента

Я нашёл эти записи случайно, разбирая бумаги покойного Максима Максимыча. Старый штабс-капитан хранил их в потёртом кожаном портфеле, вместе с послужным списком и несколькими письмами от родственников. Пожелтевшие листки, исписанные знакомым мне почерком Печорина, относились, по всей видимости, к тому времени, когда он возвращался из Персии — к тому самому путешествию, из которого ему не суждено было вернуться.

Привожу эти записи без изменений, сохраняя орфографию и слог автора, ибо они проливают свет на последние месяцы жизни человека, который так и остался для меня загадкой.

***

15 сентября 18** года. Тифлис.

Вот уже третий день я в Тифлисе. Духота невыносимая, и даже ночью город не остывает. Я снял комнату в доме армянского купца — приличную комнату с видом на горы, которые напоминают мне о прежних временах. О Бэле. О глупости молодости, которую почему-то принято называть страстью.

Сегодня встретил на базаре князя N., с которым мы когда-то служили вместе в крепости за Тереком. Он постарел, обрюзг и стал похож на свою лошадь — такую же унылую и разочарованную жизнью. Князь долго жал мне руку, говорил о том, как рад меня видеть, и приглашал на обед. Я отказался. Зачем мне общество человека, который ничего не может мне дать, кроме воспоминаний о том времени, когда я ещё надеялся найти в жизни какой-то смысл?

Впрочем, одно известие князя меня заинтересовало. Он рассказал, что Вера — да, та самая Вера — овдовела. Её муж, этот добрый и скучный человек, умер от апоплексического удара минувшей зимой. Теперь она живёт в Пятигорске, у родственников.

Пятигорск. Странно, как это название до сих пор отзывается во мне тупой болью. Там я убил Грушницкого. Там я потерял Веру. Там закончилась моя молодость.

Но что мне теперь до этого? Я еду в Персию, и какое мне дело до женщины, которая когда-то любила меня?

***

18 сентября.

Я всё ещё в Тифлисе. Мой отъезд откладывается из-за каких-то бюрократических проволочек. Чиновники здесь так же ленивы и бестолковы, как и везде в Российской империи.

Вчера вечером я долго не мог уснуть. Лежал на жёсткой кровати, слушал, как во дворе лает собака, и думал о Вере. Это было неожиданно и неприятно. Я полагал, что давно излечился от этой болезни. Ведь что такое любовь? Привычка, помноженная на самолюбие. Мы любим не человека, а собственное отражение в его глазах.

И всё же... Вера была единственной женщиной, которая понимала меня. Понимала — и всё равно любила. Это редкость. Большинство женщин любят то, что они выдумали, а не то, что есть на самом деле.

Я вспомнил, как она плакала, когда мы расставались. Как я скакал за её каретой, загнал коня и упал на землю, рыдая как ребёнок. Единственный раз в жизни я плакал по-настоящему. И что же? Через неделю я уже не помнил об этом.

Нет, это ложь. Я помнил. Помню до сих пор.

***

22 сентября.

Сегодня я принял решение. Вместо Персии я еду в Пятигорск. Не знаю зачем. Может быть, чтобы убедиться, что прошлое мертво. Может быть, чтобы ещё раз причинить боль себе и ей. А может быть... нет, об этом я не хочу думать.

Мой слуга, татарин Ахмет, смотрит на меня с удивлением. Он не понимает, зачем менять планы. Я и сам не понимаю. Но когда я понимал собственные поступки?

Человек — это загадка. Я всю жизнь разгадывал других людей, играл ими как пешками на шахматной доске. А себя самого так и не разгадал.

***

3 октября. Пятигорск.

Город не изменился. Те же горы, те же источники, те же праздные люди, приехавшие лечить свои воображаемые болезни. И тот же странный туман по утрам, который окутывает улицы и делает всё призрачным, нереальным.

Я остановился в гостинице, в той самой комнате, где жил когда-то Грушницкий. Это не суеверие — просто другие комнаты были заняты. Но признаюсь, когда я узнал, что это его бывшее жилище, что-то дрогнуло во мне. Я убил этого человека. Он был глуп, тщеславен и пуст — но он был живой человек. Теперь его нет, а я сижу на его месте и смотрю в его окно.

О Вере я пока ничего не узнал. Не хочу спрашивать — боюсь услышать ответ.

***

5 октября.

Сегодня я видел её.

Она шла по аллее с какой-то пожилой дамой, вероятно, компаньонкой. На ней было чёрное платье — траур ещё не окончен. Она похудела и побледнела, но всё так же красива той особенной красотой, которая не зависит от возраста и здоровья.

Она меня не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

Я стоял за деревом как вор, как мальчишка, и сердце моё билось так, как не билось уже много лет. Это было унизительно и в то же время... живо. Да, это было живое чувство посреди той пустыни равнодушия, которой стала моя душа.

Что мне делать? Подойти к ней? Написать письмо? Или уехать, пока ещё не поздно?

Не знаю. Ничего не знаю.

***

7 октября.

Мы встретились. Случайно — если в этом мире вообще что-то бывает случайным.

Это произошло у Елизаветинского источника. Я пил воду — не потому что болен, а потому что нечем было занять руки. И вдруг услышал за спиной её голос:

— Григорий Александрович.

Я обернулся. Она стояла передо мной — бледная, с тёмными кругами под глазами, но прямая и спокойная. В её взгляде не было ни упрёка, ни гнева — только усталость. Бесконечная усталость человека, который слишком много страдал.

— Вера Николаевна, — ответил я и поклонился.

— Я знала, что вы здесь. Весь город об этом говорит.

— И вы не избежали встречи?

Она улыбнулась — той печальной улыбкой, которую я помнил.

— Зачем? Я давно перестала вас бояться, Григорий Александрович. И давно перестала надеяться.

Эти слова ударили меня больнее, чем любой упрёк. Я понял, что она говорит правду. Она действительно перестала надеяться. Я убил в ней надежду — так же верно, как убил Грушницкого.

— Можно ли нам поговорить? — спросил я. — Наедине?

Она колебалась. Потом кивнула.

— Приходите завтра в пять часов. Я живу в доме Ермоловых, на горе. Компаньонка будет у себя.

И ушла, не оглянувшись.

***

8 октября.

Я пришёл к ней ровно в пять. Она приняла меня в маленькой гостиной, обставленной просто и со вкусом. На столе стояли цветы — поздние астры, уже тронутые осенью.

Мы долго молчали. Потом она сказала:

— Зачем вы приехали?

— Не знаю, — честно ответил я. — Может быть, чтобы увидеть вас. Может быть, чтобы понять.

— Что понять?

— Себя.

Она покачала головой.

— Вы никогда себя не поймёте, Григорий Александрович. Вы слишком умны для этого. Ум — враг понимания. Он всё объясняет, всё оправдывает, но ничего не понимает.

— А что же понимает?

— Сердце. Но вы своё сердце давно заморозили.

Я хотел возразить, но она была права. Она всегда была права — в том, что касалось меня.

— Я любила вас, — продолжала она. — Любила больше жизни. Вы это знаете. И вы использовали мою любовь как игрушку. Нет, не возражайте — я не упрекаю. Вы такой, какой есть. Вы не могли иначе.

— А теперь? — спросил я. — Вы всё ещё...

Она прервала меня:

— Я не знаю. Сердце глупо. Оно не умеет забывать. Но я научилась жить без надежды. Это спокойнее.

— Вера...

— Не надо. — Она встала и подошла к окну. — Уезжайте, Григорий Александрович. Уезжайте в вашу Персию. Там вы найдёте новые развлечения, новых людей, которыми можно играть. А я... я доживу свой век здесь, в этом городе, где всё напоминает мне о прошлом. Может быть, это и есть моё наказание — или моё спасение.

Я подошёл к ней. Она не обернулась.

— Вера, — сказал я тихо, — а если я скажу, что устал?

— От чего?

— От всего. От игр. От скуки. От самого себя.

Она обернулась. В её глазах блеснули слёзы.

— Вы это уже говорили. Много раз. И каждый раз я верила. А потом...

— Я знаю. Я знаю, что не заслуживаю веры. Но это правда. Я действительно устал. И я приехал сюда не случайно. Я приехал, потому что вы — единственное, что у меня осталось.

Она молчала. Потом тихо сказала:

— Уходите. Пожалуйста. Мне нужно подумать.

Я ушёл.

***

10 октября.

Два дня я ждал. Она не присылала записки. Я не решался прийти сам — впервые в жизни я боялся услышать ответ.

Сегодня утром я получил письмо. Всего несколько строк:

«Приходите сегодня в семь. В.»

И я понял, что моя жизнь, возможно, ещё не окончена.

***

На этом записи обрываются. Из других источников мне известно, что Печорин действительно провёл в Пятигорске несколько месяцев. Что было между ним и Верой — неизвестно. Весной он всё-таки уехал в Персию и умер на обратном пути.

Максим Максимыч, отдавая мне эти бумаги, сказал:

— Странный был человек, ваше благородие. Всю жизнь искал счастья, а нашёл ли — бог весть. Может, и нашёл. Под конец. Кто ж его знает...

Я не стал спорить. Может быть, старик был прав. Может быть, Печорин действительно нашёл что-то перед смертью. Или, по крайней мере, перестал искать.

А это, возможно, и есть покой.

Старый монах закрыл глаза юноши и прочёл последнюю молитву. Братия разошлась, и в келье воцарилась тишина. Но история Мцыри не окончилась в тот миг — она лишь перешла в иное измерение, где память становится легендой, а легенда — живой силой, способной изменить судьбы тех, кто остался.

***

Прошло три года. Монастырь стоял всё так же, прилепившись к скале над бурлящей Арагвой, но что-то неуловимо изменилось в его стенах. Монахи шептались о странных видениях — будто бы тень юноши в чёрной рясе мелькала ночами на той самой горе, где он когда-то бился с барсом. Старый настоятель, выслушивая эти рассказы, крестился и отсылал братьев к молитве, но и сам порой замирал у окна, вглядываясь в темнеющие склоны Кавказа.

В один из осенних вечеров, когда небо над горами наливалось тяжёлой синевой, а в ущелье уже клубился холодный туман, к воротам монастыря подъехал всадник. Конь его был измучен дальней дорогой, а сам путник — молод, черноволос, с тем особенным огнём в глазах, какой бывает лишь у горцев.

— Мне нужен настоятель, — произнёс он по-русски с заметным акцентом, спешиваясь. — Дело моё не терпит отлагательств.

Брат-привратник, седой и согбенный летами, проводил гостя через двор, где шумел древний платан, помнивший ещё те времена, когда здесь впервые появился больной мальчик-черкес.

Настоятель принял гостя в своей келье — тесной комнате с одним оконцем, выходившим на восток. На стене висело потемневшее распятие, а на столе лежала раскрытая книга — та самая, в которую он три года назад записал исповедь умирающего юноши.

— Я — Джамал, — сказал гость, опускаясь на предложенную скамью. — Сын Батраза, старейшины аула Хуршмат. Мой народ почти уничтожен. Из всего рода осталось лишь несколько семей, разбросанных по горам. Но прежде чем рассеяться, отец рассказал мне историю, которую хранил много лет.

Настоятель молчал, но руки его, сложенные на коленях, едва заметно дрогнули.

— Двадцать лет назад, — продолжал Джамал, — когда русские войска прошли через наши земли, они увели с собой мальчика. Моего брата. Ему было шесть лет, он был слаб и болен, и генерал, командовавший отрядом, оставил его здесь, в этих стенах. Отец искал его много лет. Он посылал людей — но монастырь был неприступен, а война не прекращалась. Теперь отец мёртв. Перед смертью он взял с меня клятву — найти брата или хотя бы его могилу.

Старый монах медленно поднял голову. В его глазах, выцветших от времени и молитв, блеснуло что-то похожее на слёзы.

— Твой брат умер три года назад, — тихо произнёс он. — Здесь, в этих стенах. Мы звали его Мцыри — послушник. Настоящего имени его никто не знал.

— Значит, он прожил здесь... четырнадцать лет?

— Семнадцать. Он был ещё ребёнком, когда его привезли. Вырос среди нас. Мы думали... мы надеялись, что он примет постриг, станет одним из братии. Но его душа рвалась на волю. Он бежал — за три дня до пострижения. Бежал в горы, к своему народу, которого не знал и не помнил.

Джамал стиснул руки так, что побелели костяшки пальцев.

— И что же?

— Три дня он блуждал в горах. Сражался с барсом и победил его — голыми руками. Но раны оказались смертельными. Его нашли у подножия монастырской скалы, почти мёртвого. Он вернулся — сам не зная того — к тем стенам, от которых бежал.

— Он говорил что-нибудь? — голос Джамала стал хриплым.

— Он исповедался мне. Рассказал обо всём — о побеге, о грузинке, которую видел у потока, о схватке с барсом, о том, как плутал в лесу. И о своей тоске — по родине, которую помнил лишь смутно, по отцу и сёстрам, по вольной жизни, которой был лишён.

Настоятель поднялся и достал из потайного ящика стола потрёпанную тетрадь.

— Я записал его слова. Все до единого. Возьми — это принадлежит тебе по праву крови.

Джамал принял тетрадь дрожащими руками. Открыл первую страницу, и хотя читал по-русски с трудом, первые строки обожгли его сердце:

*«Немного лет тому назад,*
*Там, где, сливаясь, шумят,*
*Обнявшись, будто две сестры,*
*Струи Арагвы и Куры,*
*Был монастырь...»*

— Он говорил стихами? — изумлённо спросил Джамал.

— В бреду — да. Его речь была как песня, как горный поток. Я лишь записал то, что слышал. Возможно, неточно. Возможно, добавил что-то от себя — язык его не всегда был мне понятен. Но суть — суть я сохранил.

Джамал сидел неподвижно, прижимая тетрадь к груди. За окном сгущались сумерки, и в келье становилось темно. Монах зажёг свечу, и её колеблющееся пламя отбросило на стены причудливые тени.

— Могу я увидеть его могилу?

— Конечно. Но сначала... сначала я должен рассказать тебе то, чего нет в этих записях.

Джамал поднял голову.

— В последнюю ночь, — медленно произнёс настоятель, — когда жизнь уже покидала его, он вдруг открыл глаза. Они были ясны, как горное озеро. И он сказал: «Они придут. Мои братья. Скажи им, что я не забыл. Скажи, что я любил их — всегда. И что моя душа вернулась домой раньше тела».

Слёзы покатились по щекам Джамала — молча, беззвучно, как катятся они у горцев, не привыкших показывать своё горе.

— Я думал тогда, — продолжал монах, — что это бред умирающего. Но теперь вижу — он знал. Каким-то образом знал, что ты придёшь.

***

Они вышли во двор, когда над горами уже взошла луна. Полная, яркая, она заливала серебристым светом древние стены и чёрные кипарисы кладбища. Настоятель вёл гостя меж покосившихся крестов — здесь покоились монахи, жившие в этих стенах веками.

В самом дальнем углу, у каменной ограды, над которой нависала скала, стоял простой деревянный крест. На нём не было ни имени, ни дат — лишь вырезанный рукой монаха силуэт летящей птицы.

— Он просил, — пояснил настоятель. — Сказал: «Не пишите имени, которого я не знал. Не пишите дат, которые ничего не значат. Пусть будет птица. Моя душа всегда была птицей в клетке. Теперь она свободна».

Джамал опустился на колени перед могилой. Земля была холодной, влажной от вечернего тумана. Он положил ладонь на могильный холмик и закрыл глаза.

И тогда — то ли послышалось ему, то ли ветер принёс из ущелья — раздался звук. Песня. Старинная горская песня, которую пели в его ауле, когда провожали воинов в последний путь. Мелодия была печальной и гордой одновременно — такой же, каким был, по словам монаха, его неведомый брат.

Джамал запел — тихо, почти шёпотом — слова, которые знал с детства:

*«Лети, орёл, к снегам вершин,*
*Где тает солнце в синеве.*
*Ты был один — и стал один,*
*Но слава вечно о тебе.*
*Лети, орёл...»*

Голос его окреп, поднялся над кладбищем, над стенами монастыря, над чёрными кипарисами — и растворился в ночи, унёсся к тем самым вершинам, которых так жаждала душа Мцыри.

Старый настоятель стоял поодаль, сложив руки в молитве. Он видел многое за свою долгую жизнь — войны и мир, рождения и смерти, великую веру и великое отчаяние. Но в этот миг, слушая горскую песню над могилой юноши-послушника, он понял то, чего не понимал прежде: истинная свобода не знает стен и границ. Она — в сердце человека. И Мцыри, проживший семнадцать лет в заточении, был свободнее их всех — потому что никогда, ни на миг, не покорился своей неволе.

***

Джамал провёл в монастыре три дня. Он читал записи настоятеля — медленно, с трудом разбирая церковнославянскую вязь, перемежавшуюся с русским. Но каждое слово впечатывалось в его память, становилось частью его самого.

Он узнал о побеге — о том, как брат бежал в грозовую ночь, когда испуганная братия молилась в часовне. О трёх днях скитаний в горах, которые он знал и не знал одновременно — узнавал по детским воспоминаниям, по снам, по тоске, жившей в его сердце. О грузинке у потока — девушке, голос которой напомнил ему о чём-то невыразимо прекрасном и навеки утраченном. О барсе — и о схватке, достойной древних героев.

*«Я ждал. И вот в тени ночной*
*Врага почуял он, и вой*
*Протяжный, жалобный как стон*
*Раздался вдруг... и начал он*
*Сердито лапой рыть песок,*
*Встал на дыбы, потом прилёг...»*

Джамал закрыл тетрадь. Глаза его горели — тем самым огнём, который, по словам монаха, горел в глазах его брата.

— Я заберу его, — сказал он настоятелю утром четвёртого дня. — Заберу домой. На нашу землю.

Старик молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Это правильно. Он никогда не принадлежал этим стенам. Он принадлежал горам.

Вечером того же дня, когда солнце опустилось за хребет, окрасив небо в багровые тона, Джамал вместе с двумя монахами вскрыл могилу. Тело было завёрнуто в простую холстину — но под ней, на груди юноши, лежал засохший цветок. Горный эдельвейс — тот самый, что рос на недоступных скалах, куда не добирались даже серны.

— Откуда это? — изумлённо спросил Джамал.

— Он сжимал его в руке, когда мы нашли его, — ответил настоятель. — Мы не знали, откуда он взял его. Он был слишком слаб, чтобы взобраться на такую высоту. Но цветок был — живой, свежий, будто только что сорванный.

Джамал бережно поднял останки брата. Они почти ничего не весили — словно душа, покинув тело, забрала с собой всю его тяжесть.

— Прощай, отче, — сказал он монаху, садясь на коня. — Я не держу на вас зла. Вы сохранили его — как могли. Но он никогда не был вашим.

— Я знаю, — тихо ответил настоятель. — Мы пытались спасти его тело. Но его душу спасти было невозможно — она и без нас была спасена. Той любовью, которую он хранил в сердце.

***

Джамал ехал на запад — туда, где в разрушенных аулах ещё теплились последние очаги его народа. Останки брата покоились в перемётной сумке, завёрнутые в белый саван.

Он ехал три дня — через перевалы, ущелья, мимо бурных рек и застывших ледников. На четвёртый день он достиг того места, где когда-то стоял аул Хуршмат — родина Мцыри.

От аула не осталось почти ничего. Сакли разрушены, сады одичали, и только родник — тот самый родник, о котором, по словам монаха, так тосковал умирающий юноша — всё так же бил из-под скалы, и вода его была всё так же чиста и холодна.

Здесь, у родника, Джамал и похоронил брата. Выложил могилу дикими камнями, как делали их предки, и воткнул в землю шест с белым лоскутом — знак, понятный каждому горцу: здесь покоится воин, павший с честью.

И когда солнце коснулось горизонта, а небо окрасилось в те самые цвета, что так любил его брат, — Джамал услышал. Услышал то, что Мцыри слышал в своих снах все семнадцать лет заточения.

Песню родника.

Шёпот ветра в скалах.

Голоса предков, зовущих сына домой.

И впервые за много дней Джамал улыбнулся.

— Ты дома, брат, — сказал он, глядя на свежую могилу. — Наконец-то ты дома.

***

Прошли годы. Народ Джамала рассеялся по горам, смешался с другими племенами, утратил свой язык и обычаи. Но история о юноше, который прожил семнадцать лет в чужих стенах и умер, так и не достигнув родины, — история эта осталась.

Её передавали из уст в уста — сначала в аулах, потом в городах, потом — по всему Кавказу. Она обрастала новыми подробностями, меняла форму, но суть её оставалась неизменной: это была история о свободе. О любви к родной земле. О том, что человека можно заточить в камень, но душу его заточить невозможно.

А у родника в разрушенном ауле — там, где покоился безымянный юноша, — каждую весну расцветали эдельвейсы. Много, невозможно много — целое море белых цветов, спускавшееся со скалы к самой воде.

И старики, помнившие ещё рассказы дедов, говорили: это он. Мцыри. Его душа наконец обрела покой — и благодарит родную землю за то, что она приняла его.

А тетрадь с записями настоятеля — та самая, что Джамал увёз из монастыря, — долго хранилась в его семье. Потом она попала к русскому офицеру, служившему на Кавказе. Офицер был молод, горяч и любил стихи. Звали его Михаил Лермонтов.

И он, прочитав эти записи, понял: такая история не может остаться безвестной. Она должна быть рассказана — всему миру. Рассказана так, как умирающий юноша рассказал её старому монаху: страстно, яростно, с той силой, которая рождается только на границе жизни и смерти.

Так появилась поэма.

Так появилась легенда.

Так Мцыри — безымянный пленник, не знавший ни своего настоящего имени, ни своего народа, — обрёл бессмертие.

Княгиня Вера Григорьевна сидела у окна в своём петербургском доме. За окном падал снег — первый снег той зимы, которая началась через полгода после отъезда Печорина на Кавказ. Она знала, что он погиб. Известие пришло в письме от старого знакомого мужа, служившего в тех краях.

Она не плакала. Слёзы иссякли ещё там, в Пятигорске, когда она стояла у окна и смотрела, как он уезжает, не обернувшись. Теперь оставалась только пустота — та особенная пустота, которую может оставить после себя лишь человек, никогда по-настоящему не принадлежавший тебе.

Муж вошёл без стука — он всегда входил без стука, это было его право.

— Вера, ты опять нездорова?

— Нет, Семён Васильевич, благодарю вас. Просто задумалась.

Он постоял, посмотрел на неё тем взглядом, который она научилась распознавать за годы замужества — взглядом человека, который знает больше, чем говорит, и прощает больше, чем имеет право прощать.

— Я слышал о Печорине, — сказал он негромко. — Жаль молодого человека. При всех его странностях, он был не лишён достоинств.

Вера подняла на него глаза. В них не было страха — только усталость.

— Вы знали?

— Я всегда знал, Вера. С самого начала. С Кисловодска.

Она молчала. Что можно сказать человеку, который столько лет носил в себе это знание, как носят старую рану — не смертельную, но никогда не заживающую до конца?

— Почему вы никогда не говорили?

Семён Васильевич сел в кресло напротив — тяжело, как садится человек, уставший от долгого пути.

— Что бы это изменило? Вы бы любили его меньше? Или меня — больше? — он покачал головой. — Я слишком хорошо знаю человеческую природу, Вера. И слишком хорошо знаю вас.

За окном продолжал падать снег. В камине потрескивали дрова. Где-то в глубине дома горничная звенела посудой.

— Он никогда не любил меня, — сказала Вера, и это было не признание, а констатация факта, который она поняла только теперь. — Он любил только себя. И то — не слишком.

— Такие люди не умеют любить, — согласился муж. — Они умеют только желать. А когда получают желаемое, оно перестаёт их интересовать. Печорин был несчастен, Вера. Несчастнее, чем все мы.

Она достала из шкатулки письмо — то самое, последнее, которое написала ему и которое так и не отправила.

— Я хотела рассказать ему... — она замолчала.

— О ребёнке?

Вера вздрогнула.

— Откуда вы?..

— Я же сказал, Вера. Я всегда знал.

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на падающий снег.

— Мальчику сейчас три года. Он растёт здоровым. У него ваши глаза и... его подбородок. Но он будет носить мою фамилию и получит моё состояние. Этого достаточно.

Вера смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Этот немолодой, хромой, неловкий человек, над которым она столько раз втайне посмеивалась, оказался сильнее и великодушнее, чем тот блестящий офицер, который кружил ей голову красивыми словами.

— Семён Васильевич...

— Не нужно ничего говорить, — перебил он мягко. — Я не жду благодарности. И уж тем более — любви. Я просто хочу, чтобы вы знали: этот дом — ваш. И мальчик — наш. Что бы ни было в прошлом.

Он вышел — так же тихо, как вошёл.

Вера осталась одна. Она взяла письмо, которое собиралась отправить Печорину, и медленно поднесла его к огню камина. Бумага вспыхнула, почернела, рассыпалась пеплом.

За окном всё падал снег — белый, чистый, равнодушный. Как страница, на которой можно начать писать заново.

***

Прошло пятнадцать лет.

Вера Григорьевна сидела в той же комнате, у того же окна. Семён Васильевич умер три года назад — тихо, во сне, как умирают люди, прожившие достойную жизнь. Она искренне оплакивала его — человека, который дал ей больше, чем она заслуживала.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял молодой человек лет восемнадцати — высокий, стройный, в офицерском мундире. У него были её глаза и тот самый подбородок, который так хорошо знала каждая женщина, имевшая несчастье встретить Григория Александровича Печорина.

— Матушка, я пришёл проститься. Меня направляют на Кавказ.

Сердце Веры сжалось.

— На Кавказ?

— Да. Там сейчас неспокойно. Нужны молодые офицеры.

Она смотрела на него и видела — нет, не Печорина. Она видела своего сына, молодого человека с открытым взглядом и весёлой улыбкой, который ничем не напоминал того холодного, скучающего человека, что был его отцом.

Семён Васильевич сделал своё дело. Он воспитал мальчика так, что тот вырос совершенно другим — способным любить, способным верить, способным быть счастливым.

— Береги себя, Николенька, — сказала она, обнимая его. — Береги себя.

— Не волнуйтесь, матушка. Я вернусь.

И она знала, что он вернётся. Потому что он был не таким, как его настоящий отец. Потому что его вырастил человек, который знал цену любви и верности.

Когда дверь за сыном закрылась, Вера подошла к окну. За стеклом снова падал снег — первый снег новой зимы. Она смотрела на белые хлопья и думала о том, как странно устроена жизнь.

Печорин был героем своего времени — времени, которое требовало красивых жестов, громких слов и преждевременных смертей. Но настоящим героем оказался тот, другой — хромой, немолодой, нелюбимый. Тот, кто умел прощать.

Вера улыбнулась — впервые за много лет — и отошла от окна. В камине ярко горел огонь. В доме было тепло. И где-то далеко, на дороге, ведущей к южным горам, ехал её сын — живое доказательство того, что любовь бывает разной, и самая тихая из них порой оказывается самой сильной.