Лента контента

Часть первая. Малиновка

Лето 1869 года.

Малиновка почти не изменилась за двадцать лет. Тот же старый дом с колоннами, тот же обрыв над Волгой, та же беседка в глубине сада. Только хозяева постарели — и те, кто остался.

Вера Васильевна сидела на террасе, глядя на реку. Ей было уже за сорок, и если бы кто-нибудь из прежних знакомых увидел её сейчас, он бы с трудом узнал в этой полной, рано поседевшей женщине ту стройную красавицу, которая когда-то сводила с ума всех окрестных помещиков.

Она так и не вышла замуж. Райский уехал за границу и больше не возвращался — говорили, что он стал художником, выставляется в Париже, но сам он писем не писал. Тушин женился на другой — на тихой, незаметной девушке из соседнего уезда, которая родила ему пятерых детей и умерла в родах шестого.

А Марк... О Марке она старалась не думать.

— Тётушка!

Вера обернулась. К ней бежала молодая девушка в светлом платье — Наташа, дочь её покойной сестры Марфиньки.

— Тётушка, там карета едет! Кто-то к нам!

Часть вторая. Гость из прошлого

Гостем оказался старый знакомый — Николай Андреевич Козлов, товарищ Райского по университету, а ныне — известный адвокат в Петербурге.

— Вера Васильевна, — сказал он, когда они остались одни, — я приехал по делу. Помните ли вы Марка Волохова?

Сердце её сжалось.

— Помню, — ответила она ровным голосом.

— Он умер. Три месяца назад, в Сибири. Был сослан после очередной истории, там заболел и... Перед смертью он просил передать вам вот это.

Козлов протянул ей небольшой свёрток. Вера развернула его дрожащими руками. Внутри была записная книжка в потёртом кожаном переплёте.

— Там его записки. Дневник, если угодно. Он вёл его много лет. И всё это время... — Козлов замялся. — Всё это время он писал о вас.

Часть третья. Дневник Марка

Вечером, когда дом затих, Вера села у окна и открыла дневник.

Записи были краткими, отрывистыми, но за каждой строчкой она слышала его голос — насмешливый, резкий, но и беззащитный в своей откровенности.

«Март 1850. Сегодня снова думал о ней. О Вере. Глупо. Прошло столько лет, а я всё помню — каждое её слово, каждый взгляд. Она была единственной женщиной, которая видела меня настоящего. И не испугалась».

«Ноябрь 1852. Арестован. Этап в Сибирь. Странно — не жалею ни о чём. Только о том, что так и не сказал ей главного».

«Июль 1858. Получил письмо от Райского. Он пишет, что Вера не замужем. Что живёт в Малиновке с бабушкой. Что постарела, но по-прежнему красива какой-то особенной, внутренней красотой. Я не удивлён. Я всегда знал, что она не такая, как все».

«Декабрь 1868. Болен. Кашляю кровью. Доктор говорит — недолго осталось. И знаете что? Единственное, о чём жалею — что не сказал ей тогда, на обрыве: «Я люблю тебя». Не «уедем вместе», не «будь моей» — просто «люблю». Может быть, это бы всё изменило. Может быть — нет. Но я так и не узнаю».

Часть четвёртая. На обрыве

На следующий день Вера пошла на обрыв — впервые за много лет. Тропинка заросла, кусты разрослись, но она помнила дорогу.

Вот то место, где они встречались. Где он обнимал её, шептал какие-то слова, которые она давно забыла. Где она отдала ему то, что не должна была отдавать, — и что потом мучило её всю жизнь.

Или не мучило? Она уже и сама не знала.

— Тётушка?

Она обернулась. Наташа стояла за её спиной, с тревогой глядя на неё.

— Я шла за вами. Беспокоилась. Вы сегодня какая-то странная.

Вера взяла племянницу за руку.

— Наташа, ты когда-нибудь любила?

Девушка покраснела.

— Я... Не знаю. Может быть.

— Когда полюбишь — не бойся. Не прячься. Не жди, пока всё пройдёт само. Скажи ему — прямо, честно. Даже если он уйдёт, даже если ничего не получится — ты хотя бы будешь знать, что попыталась.

— Тётушка, вы о ком?

— О себе. О своих ошибках. Я была трусихой, Наташа. Боялась всего — общества, бабушки, самой себя. И в результате потеряла единственного человека, который любил меня по-настоящему.

Эпилог

Вера Васильевна прожила ещё пятнадцать лет. Она так и не вышла замуж, но не была несчастна. У неё была Наташа, которая выросла, вышла замуж за хорошего человека и родила троих детей. Была Малиновка, которую она сохранила и передала племяннице. Были книги, которые она читала долгими зимними вечерами.

И был дневник Марка, который она перечитывала снова и снова — не для того, чтобы мучить себя, а для того, чтобы помнить.

Помнить, что любовь — это не слабость, а сила. Что признание в любви — не поражение, а победа. Что лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал.

На её могиле, рядом с могилами бабушки и сестры, поставили простой белый крест. Надпись на нём гласила: «Вера Васильевна. 1829-1884. Упокой, Господи, душу рабы Твоей».

А в кармане её платья, когда её хоронили, лежала потёртая записная книжка в кожаном переплёте.

Княгиня Вера Григорьевна сидела у окна в своём петербургском доме. За окном падал снег — первый снег той зимы, которая началась через полгода после отъезда Печорина на Кавказ. Она знала, что он погиб. Известие пришло в письме от старого знакомого мужа, служившего в тех краях.

Она не плакала. Слёзы иссякли ещё там, в Пятигорске, когда она стояла у окна и смотрела, как он уезжает, не обернувшись. Теперь оставалась только пустота — та особенная пустота, которую может оставить после себя лишь человек, никогда по-настоящему не принадлежавший тебе.

Муж вошёл без стука — он всегда входил без стука, это было его право.

— Вера, ты опять нездорова?

— Нет, Семён Васильевич, благодарю вас. Просто задумалась.

Он постоял, посмотрел на неё тем взглядом, который она научилась распознавать за годы замужества — взглядом человека, который знает больше, чем говорит, и прощает больше, чем имеет право прощать.

— Я слышал о Печорине, — сказал он негромко. — Жаль молодого человека. При всех его странностях, он был не лишён достоинств.

Вера подняла на него глаза. В них не было страха — только усталость.

— Вы знали?

— Я всегда знал, Вера. С самого начала. С Кисловодска.

Она молчала. Что можно сказать человеку, который столько лет носил в себе это знание, как носят старую рану — не смертельную, но никогда не заживающую до конца?

— Почему вы никогда не говорили?

Семён Васильевич сел в кресло напротив — тяжело, как садится человек, уставший от долгого пути.

— Что бы это изменило? Вы бы любили его меньше? Или меня — больше? — он покачал головой. — Я слишком хорошо знаю человеческую природу, Вера. И слишком хорошо знаю вас.

За окном продолжал падать снег. В камине потрескивали дрова. Где-то в глубине дома горничная звенела посудой.

— Он никогда не любил меня, — сказала Вера, и это было не признание, а констатация факта, который она поняла только теперь. — Он любил только себя. И то — не слишком.

— Такие люди не умеют любить, — согласился муж. — Они умеют только желать. А когда получают желаемое, оно перестаёт их интересовать. Печорин был несчастен, Вера. Несчастнее, чем все мы.

Она достала из шкатулки письмо — то самое, последнее, которое написала ему и которое так и не отправила.

— Я хотела рассказать ему... — она замолчала.

— О ребёнке?

Вера вздрогнула.

— Откуда вы?..

— Я же сказал, Вера. Я всегда знал.

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на падающий снег.

— Мальчику сейчас три года. Он растёт здоровым. У него ваши глаза и... его подбородок. Но он будет носить мою фамилию и получит моё состояние. Этого достаточно.

Вера смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Этот немолодой, хромой, неловкий человек, над которым она столько раз втайне посмеивалась, оказался сильнее и великодушнее, чем тот блестящий офицер, который кружил ей голову красивыми словами.

— Семён Васильевич...

— Не нужно ничего говорить, — перебил он мягко. — Я не жду благодарности. И уж тем более — любви. Я просто хочу, чтобы вы знали: этот дом — ваш. И мальчик — наш. Что бы ни было в прошлом.

Он вышел — так же тихо, как вошёл.

Вера осталась одна. Она взяла письмо, которое собиралась отправить Печорину, и медленно поднесла его к огню камина. Бумага вспыхнула, почернела, рассыпалась пеплом.

За окном всё падал снег — белый, чистый, равнодушный. Как страница, на которой можно начать писать заново.

***

Прошло пятнадцать лет.

Вера Григорьевна сидела в той же комнате, у того же окна. Семён Васильевич умер три года назад — тихо, во сне, как умирают люди, прожившие достойную жизнь. Она искренне оплакивала его — человека, который дал ей больше, чем она заслуживала.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял молодой человек лет восемнадцати — высокий, стройный, в офицерском мундире. У него были её глаза и тот самый подбородок, который так хорошо знала каждая женщина, имевшая несчастье встретить Григория Александровича Печорина.

— Матушка, я пришёл проститься. Меня направляют на Кавказ.

Сердце Веры сжалось.

— На Кавказ?

— Да. Там сейчас неспокойно. Нужны молодые офицеры.

Она смотрела на него и видела — нет, не Печорина. Она видела своего сына, молодого человека с открытым взглядом и весёлой улыбкой, который ничем не напоминал того холодного, скучающего человека, что был его отцом.

Семён Васильевич сделал своё дело. Он воспитал мальчика так, что тот вырос совершенно другим — способным любить, способным верить, способным быть счастливым.

— Береги себя, Николенька, — сказала она, обнимая его. — Береги себя.

— Не волнуйтесь, матушка. Я вернусь.

И она знала, что он вернётся. Потому что он был не таким, как его настоящий отец. Потому что его вырастил человек, который знал цену любви и верности.

Когда дверь за сыном закрылась, Вера подошла к окну. За стеклом снова падал снег — первый снег новой зимы. Она смотрела на белые хлопья и думала о том, как странно устроена жизнь.

Печорин был героем своего времени — времени, которое требовало красивых жестов, громких слов и преждевременных смертей. Но настоящим героем оказался тот, другой — хромой, немолодой, нелюбимый. Тот, кто умел прощать.

Вера улыбнулась — впервые за много лет — и отошла от окна. В камине ярко горел огонь. В доме было тепло. И где-то далеко, на дороге, ведущей к южным горам, ехал её сын — живое доказательство того, что любовь бывает разной, и самая тихая из них порой оказывается самой сильной.