Лента контента

Requiem подвала

В подвале пахнет кровью и водой.
Здесь лампочка — одна на всю вселенную.
Она мигает — тускло, золотой
ослепший глаз над бездной откровенною.

Здесь стены помнят каждый крик и стон,
впечатанный в бетон, как буква в камень.
И каждый, кто входил, — уже не он.
А кто не вышел — стал подвальным пламенем.

Считаю трещины — их ровно семь.
Как дней в неделе. Как смертных грехов.
Как нот, которых хватит, чтобы — всем —
пропеть последний, без конца, без слов.

Трубы гудят. В них — голоса.
Не мёртвых — нет. Живых — но тех,
кто позабыл, что значит — чудеса,
кто выучил, что вера — это грех.

Один сапог. Окурок. Гвоздь.
И надпись мелом: «Был Иван».
Не гость. Не странник. Просто — гость
земли, отправленный в туман.

Я выйду? Может быть. Когда-нибудь.
Когда подвал устанет быть подвалом.
Когда вода найдёт обратный путь.
Когда лампочка станет — карнавалом.

Но это — нет. Не будет. Не сейчас.
Подвал — он вечен. Он — единственный рассказ
о том, как тьма становится жильцом,
а человек — её дверным кольцом.

Чёрная месса в ноябре

Ноябрь. Собор. Орган молчит.
Свечи горят, как рёбра тьмы.
И кто-то в нефе — не кричит,
но дышит так, как дышат мы,

когда нас больше нет — а есть
лишь тень, и эхо, и предвесть
того, что ночь не принесёт:
ни искупленья, ни забот.

Витражи — чёрные. Сквозь них
не свет проходит — чей-то стих,
написанный пером вороны
на изнанке небосклона.

Алтарь накрыт — но не для нас.
Там хлеб — из праха. Кубок — час,
отмеренный тому, кто верил,
что Бог не заколотит двери.

И я стою — последний прихожанин
в соборе, где не ждут ни прихожан.
Мой лоб — как камень. Мой карман —
пустой. Лишь мятый талисман:
бумажка с адресом того,
кто умер прежде — ничего.

Ноябрь. Орган молчит. Собор
ведёт с самим собой разговор.
И стены шепчут: «Не входи.
Но если ты вошёл — иди.
Иди туда, где свет — обман,
где тишина — последний храм,
где Бог — не слово, а провал
в который каждый — однажды — пал.»

Я выхожу. Ноябрь — вовне.
Собор остался — в глубине.
И колокол — не бьёт, но ждёт,
когда никто уже не придёт.

На рассвете

На рассвете морг белее облаков.
Простыни — как паруса без корабля.
Здесь не пахнет смертью. Пахнет — молоком,
прокисшим, как последняя земля.

Санитар выходит. Курит. Тишина
такая — слышно, как растёт трава
на кладбище за стенкой. Вся — одна.
И вся — ничья. Как вдовья голова.

Я видел: утром привезли старуху.
Она лежала — руки по швам —
как солдат, отдавший честь по слуху,
не зная, что салют — не к торжествам.

Её зрачки — два высохших колодца.
В них — ни воды, ни неба, ни лица.
Лишь отражение того, что бьётся
о стенки — без начала, без конца.

Санитар вернулся. Бросил сигарету.
Подписал бумагу. Номер — сорок три.
Сорок три — как строчки в том куплете,
который не допел. Смотри:

вот — человек. Вот — бирка на ноге.
Вот — формуляр. Вот — жизнь в одной строке:
«Иванова. Семьдесят лет. Одна.
Причина — остановка. Тишина.»

На рассвете морг белее снов.
Простыни — натянуты, чисты.
И от этой белизны — без слов —
хочется закрыть глаза. И — ты

закрываешь. Но не спишь. И знаешь:
эта белизна — она навеки.
Как молоко — в пустом стакане.
Как рассвет — в закрытом морге — рано.

Чёрный полдень

Чёрный полдень. Солнце — как дыра
в небесах, прожжённых до изнанки.
Не осталось ни тепла, ни дна —
только пепел на пустой лежанке.

Я стоял у края — не стены,
не обрыва — края тишины,
где слова теряют свои сны
и становятся тяжелей вины.

Воздух пахнет оловом и тленом,
каждый камень помнит имена
тех, кого вели по переменам
в никуда — сквозь зиму, без окна.

Армянская церковь. Купол — череп.
Тени падают наискосок.
Кто-то вычеркнут. Кто-то не верит.
Кто-то выдохнул — и не сберёг.

Я считаю: раз, два, три — молчанье.
Четверо ушли. Пятый — я сам.
Ночь приходит, как перечитанье
книги, отданной чужим глазам.

Чёрный полдень. Полночь средь бела
дня. И камень — вместо языка.
Жизнь, которая не умерла,
но которой нету — ни глотка.

Я запомнил: воздух — это нить,
натянутая между «быть» и «выть».
И когда она порвётся — тишь
станет тем, чем ты её хранишь.